АЛЕКСАНДР ДЕМЬЯНОВ
Очень личное:
Город и Воин.
Маленькая повесть.
Neva – s топь f. трясина
Финско-русский словарь. Составители И.Вахрос и А.Щербаков
Незнакомец в доме, или Что может произойти, когда вы просыпаетесь.
Просыпаться в воскресенье можно когда хочешь – но я, как последний идиот, просыпаюсь в 8 утра. Потому что пять дней в неделю я хожу на работу к 9 часам, а это значит, что ровно в 8 часов мне нужно встать, помыться, побриться, позавтракать, почистить зубы и бежать на метро. И даже если в субботу я ложусь спать за полночь – например, скачивая какой-нибудь файл из Сети, потому как ночной тариф самый дешевый, я все равно просыпаюсь в эти самые чертовы 8 часов – невыспавшийся, уставший и крайне злобный. И ведь есть на свете счастливые люди – я могу перечислить целый список, но эти фамилии вам ничего не скажут, - которые по выходным спят до полудня, а то и позже. Объяснения я этому не вижу – разве что происки каких-то злобных сил, но до определенного момента я был материалистом и в темные силы не верил.
Вот и сейчас я проснулся так рано – а на улице темно, потому как в Городе в январе очень темно еще в это время, как бы там время не переводили взад-вперед эти умники, которые считают, что над нами можно измываться любыми способами, лишь бы сэкономить какие-нибудь жалкие копейки, которые потом все равно бездарно вбухают во что-нибудь большое и ненужное, а то и просто разворуют. Проснулся, лежу в кровати, не хочу открывать глаза, потому как еще наивно надеюсь, что может быть засну, но сам уже знаю, что надежда эта призрачна и иллюзорна. И вдруг слышу в комнате скрип стула.
Тут надо немного объяснить – для тех, кто со мной незнаком. Полгода назад это было бы вполне нормальным делом – услышать в своей квартире скрип стула. И жил я не в этой масенькой однокомнатной на Юго-Западе, и жил я тогда не один. То есть был семейным человеком, состоял в браке 15 лет, и… и все было очень плохо. Так паршиво, что, после пары лет попыток что-то исправить, мы разошлись. Сделать это удалось с минимальными потерями – особенно для моей дочки, оставшейся с мамой и продолжающей жить в Центре и учиться в хорошей школе, где учителям еще не совсем на все наплевать. В общем-то и я дешево отделался – то есть не очутился в коммуналке, хотя о моих финансовых делах лучше не вспоминать – чтобы не расстраиваться.
Как ни считала моя бывшая жена, что освобождение от семейных уз ввергнет меня в пучину разврата и порока, она явно ошиблась – хотя я не советовал бы вам сказать ей, что она даже даже теоретически в чем-то может ошибаться. Это может привести к тому, что вы попадете в черный список Людей, Которые Гады. Вы этого хотите? Наверное, нет. Поэтому и не говорите ей никогда – если вас с ней судьба сведет, - что она может ошибаться. Это все собственно к тому, что и иное объяснение раздавшемуся скрипу стула в моей квартире – то есть наличие в ней некоей особы женского пола, пожелавшей разделить со мной мое ложе и ночь, тоже не соответствует. Нет, я бы и не прочь разделить, и даже как-то кто-то когда-то и разделял, но на следующее утро этот кто-то сказал мне, что шкаф бы она поставила в другое место. Я молча кивнул и понял, что свобода ставить шкаф там, где ты хочешь, почти перешивает счастливую возможность чувствовать с собой в постели рядом кого-то глубоко постороннего и вставать утром невыспавшимся и разбитым. Хотя ведь и так невыспавшийся и разбитый. Но тут уже винить некого. Не самого же себя?
В общем, скрип стула показался мне очень странным. Настолько, что почему-то не захотелось открывать глаза. Потому как если вы утром просыпаетесь, а в вашей комнате кто-то есть, то это значит определенный непорядок в Мироздании. А непорядки в Мироздании имеют странное свойство – они всегда несут с собой неприятности, крупные или мелкие.
Но заснуть – или убедить себя в том, что я еще сплю – не удалось. И я открыл глаза.
За моим столом сидел мальчишка в странной одежде. Этакий футуристический наряд из фильмов 60-х годов. Куртка на молнии и брюки серебристого цвета. Также у него были волосы такого же цвета – и даже лицо некоторым образом было серебристого цвета, то есть словно обсыпанное серебристой пудрой.
Мальчишка – это не громила с чугунной трубой. Или обкурившийся нарк. Как-то мне стало спокойнее, хотя недоумение не уменьшилось, а даже и наоборот, выросло.
- Привет, - сказал я и прибавил несколько коряво, что свидетельствовало о моем недоумении, наверное. – Это ты чего такое? Ты то есть кто?
Мальчишка откашлялся.
- Понимаете, - сказал он, - Мне нужно вам кое-что объяснить.
- Да уж желательно, - сказал я. – Жду с нетерпением.
Мальчишка задумчиво почесал нос.
- Понимаете, вы мне, наверное, не поверите…
- Слушай, давай короче. Ты в форточку залез? Форточник? А на фига ты вырядился, как на дискотеку? А ежели ты старших товарищей пустить собираешься, то вы маленько ошиблись. Брать у меня вообще-то нечего.
Нечего – это было очень мягко сказано. Самая ценная вещь в доме – компьютер – был собран из кусочков, купленных на техническом рынке, глючил, а временами просто напрочь отказывался работать, при этом ремонтировался странными способами, ничего общего с теоретической и практической информатикой не имевшими, а более напоминавшими примитивное шаманство и пляски с бубнами, так что великий антрополог и философ Клод Леви-Стросс наверное многое бы пересмотрел в своей концепции первобытного человека, если бы понаблюдал за мной во время моей борьбы с непокорным детищем конца 20 – начала 21 века. Так вот, все остальное в моем доме было тем, что моя экс-супруга в свое время вовремя не выкинула на помойку – кем-кем, а жадной до вещей она не была, обстановку в квартире и одежду меняла часто – хоть и не работала несколько лет, потому как много времени у нее занимали дочкины дела. Так что мебель, которая у меня была в моей маленькой однокомнатной на окраине, не отличалась ничем – ни дороговизной, ни новизной, потому как была привезена мной на машине одного моего приятеля с нашей дачи в Громово, которой я, само собой, тоже лишился, и о которой я, пожалуй, несколько ностальгировал – не о дурацкой картошке с помидорами, само собой, а о гамаке между двумя старыми деревьями, на котором так кайфово было полежать летним вечерком, попивая пиво и слушая Pink Floyd на дешевеньком китайском сиди-плэйере через наушники.
- Нет, вы ошибаетесь, - мальчишка даже потряс головой.
- Колись, пацан! – сказал я, сев. – Как ты сюда попал?
- Видите ли, я попал сюда через ваш компьютер.
Я тут как-то зашел к одному своему бывшему однокласснику, закончившему матмех в ЛГУ имени товарища Жданова, а ныне промышляющему тем, что он является хозяином компьютерного клуба для подростков (а также исполняющего там обязанности сисадмина, сторожа, вышибалы, бухгалтера и уборщицы). И видел я там контингент посетителей – подростков, с безумными лицами мочивших всяких монстров и монстриков с помощью всего, чем только можно во всяких этих DOOM, QUAKE и прочих. Зрелище было, надо сказать, то еще. Так что сбрендивший пацан в моей квартире меня не удивил. Но штаны надеть стоило. Что я и сделал.
- Ясно, - сказал я. – Слушай, а где ты живешь? Ну, в смысле там мама, папа?
В глазах мальчишки я увидел грусть и печаль.
- Понимаете, я кномп.
- Кто?
- Кномп. Ну, по вашему, это вроде компьютерного гнома.
Да, если бы профессор Толкиэн знал, как его книга отзовется на бескрайних просторах Средне-Русской равнины, он бы еще подумал, а стоит писать свою историю про хоббитов, орков, гоблинов, эльфах и прочих гномах. Неокрепшая психика постсоветского подростка откликнулась на его книгу и на голливудскую трилогию по ней со всем размахом российского человека – то есть на всю катушку, безрассудно и до конца. В классе у дочке было как минимум трое толкнинутых, из которых двое были эльфами, а один хоббитом. О хоббите. Трудно сказать, какой из него был хоббит, а вот эстонец он был стопроцентный, и даже фамилия его была Йыэрюют. Может быть, потому он хоббитом и стал – ведь жить с такой фамилией в бывшей Стране Советов трудновато. Женька Йыэрюют был лучшим другом моей дочки и я с ними несколько раз ходил в кино – когда моя экс отпускала Аньку на свиданки с бывшим папой, как она меня называла. Несмотря на всю свою хоббитность и толкинутость, был он интересным собеседником, а "Младшую Эдду" цитировал страницами.
Правда, сейчас мне попался более тяжелый случай, с элементами киберпанка.
- ОК. Но ведь и кномпов есть мама-папа, - заметил я, надевая рубашку (и автоматически отметив, что пришла пора ее бросить в стиралку – тяжела участь разведенки-холостяка!).
- У нас нет мамы-папы, - сказал мальчишка. – Мы приходим из ниоткуда.
- Непруха, - сказал я. – Это не повезло вам, гномпам…
- Кномпам!
- Ну да, кномпам. Ну и где же ты живешь?
- На другой стороне.
С этими словами он встал и растаял в воздухе.
Понимаете, когда тебе сороковник, а ты смотришь в зеркало и думаешь "Это типа как это – это вот этот хмырь в зеркале – это я и есть?", то все-таки иногда думаешь о том, все ли у тебя правильно. Ну, экс моя, например, всегда говорила… нет, точнее будет сказать, кричала, при этом иногда так громко, что слышали многие, кричал, что я дурак и кончу свои дни в дурдоме. Я к этому относился спокойно после какого-то периода, хотя поначалу я пытался что-то доказать, ну а потом понял, что доказать уже ничего и никогда не смогу. Но когда сидевший передо мной тринадцатилетний плюс минус год пацан взял и растворился в воздухе, я сразу подумал одно: "Ну вот, началось". Стало как-то очень неуютно, потому как еще классик заметил про то, что "не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и тюрьма" – или сума? – ну, неважно, важно, что скверная эта штука, когда крыша едет, шурша черепицей. И ведь водку последний раз пил недели две назад, огорченно подумал я, и в этот момент мальчишка появился там, откуда он исчез несколько секунд назад.
- Ну, поверили? – как-то просительно и жалобно спросил он.
Я сел на неприбранную кровать. Вот захотелось почему-то. Сесть.
- Так, - сказал я. – Дело Дэвида Копперфильда и Игоря Кио живет и побеждает. Цирк уехал, но кроме клоунов остались еще и фокусники. Ловко это ты…
Мальчишка поморщился. Несколько досадливо.
- Слушайте, я вам все объясню. С самого начала.
Другая Сторона, или Кномп vs. профессор Китайгородский.
В общем, кроме нашего мира есть еще мир другой, который называется Другая Сторона. Типа подкладки. Хотя кое-кто считает, что это еще вопрос, какая сторона правильная, а какая другая – или подкладка. Но не суть. И живут там всякие разные создания, на людей иногда очень даже не похожие. Какие-то пересечения с миром людей имеются, отсюда и мифология про драконов, и все эти тролли, лешие, гоблины и прочие.
Кроме того, на Другой Стороне есть и своя национальная специфика, некоим образом связанная с нашим миром, потому, например, в нашем, российском, отражении живут гноблины, а не гоблины, а еще развитие нашего мира причудливым образом отзывается и там, и посетивший меня кномп и был как раз порождением эры компьютеризации там.
- То есть вот например в вашем компьютере живет одна молодая кномп по имени Наталья, которая вас ужасно боится, потому что вы иногда такие слова употребляете, которые вызывают у ней ужас и оцепенение, - закончил мальчишка.
Я бы не поверил ни слову – и даже трюк с растворением в воздухе меня не убедил бы, - этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! – и никогда я не верил во всякую мистику, астрологию, оккультизм, и прочий бред, - но вот последняя фраза почему-то заставила задуматься.
- А ее увидеть нельзя? Она не покажется? Хотя на секунду?
- Нет, - подумав секунду, ответил кномп. – Она вас боится. Но если хотите убедиться… Наталья, будь любезна!
Тут моей компьютер, отключенный от сети, взял и включился. А на экране зажглись не привычные до зубной боли окна дядюшки Билли Гейтса-Воротникова, а поле, усыпанное ромашками, и надпись: "Здравствуйте, Игорь Николаевич!" Игорь Николаевич – это типа я, именно типа, потому как этот период в моей биографии явно выпадал, и из вечного Игоря я просто плавно и явно перейду в какого-нибудь дедушку Гошу, потому как уважения к себе я ни в ком и никогда не добился, да и не добивался, вообще-то. В общем, никто и никогда меня Игорем Николаевичем не называл и я уже думал, что и не назовет.
Надпись на мониторе – кстати, тоже от сети отключенного, - меня добила. Рушилась вся картина моего мира, сформированная Станиславом Лемом и профессором Китайгородским, автором знаменитой в свое время книги "Реникса" – это если почитать слово "чепуха" как латинское слово, и убедительно доказавшего, что вся эта парапсихология и астрология – чушь и обман доверчивой публики, очень желающей обмануться.
Видать, что-то отразилось на моем лице, потому что кномп сказал участливо:
- Вы не расстраивайтесь так, наши миры имеют разные научные парадигмы, и пересекаются лишь в информационном плане… за редкими исключениями.
- А у вас там на этой самой Другой Стороне все такие умные? – спросил я.
- Нет, - ответил кномп, - Разные. Я просто системным администратором в нашем Интернете работаю. У нас там тоже есть Интернет. Правда, другой. Много приходится читать. А другие…Ну, гноблины – те вообще дураки и придурки, домовые как правило умом не блещут, русалки так вообще такие глупые, что про них анекдотов у нас напридумовано. Вот, хотя бы: Что общего между русалкой и драконом?..
- Подожди, - перебил его я. – Ты меня не путай, кномп… А имя у тебя есть, кстати?
- Есть, - сказал кномп. – Валерка.
- Валерка. Наталья. Как-то прозаично. А где всякие Гриэли, или как там?..
- Это эльфы, - ухмыльнулся кномп Валерка. – Это у них. Да и то не наши, а в Европе. А наши, городские эльф, все больше финские имена носят.
- Почему?
- А они автохтонные здесь.
У меня у самого есть привычка к словам, про которые англо-русский национальный герой Вини Пух (в переводе Заходера) сказал, что от них, от длинных слов, у него болит голова. Но кномп меня явно перещеголял.
- А перевести? - попросил я, невольно скопировав даже интонацию своей экс-супруги еще из тех времен, когда ее интересовало, что за очередную идиосинкразию ввернул ее любимый (увы, увы…) супруг.
- Ну, они жили здесь до всех до нас. А ведь в вашем мире на земле, где сейчас Город, жили финские племена – так что и эльфы тут живут до сих пор финские.
- Во дела, - сказал я. – Это что же выходит, в вашем зазеркалье Города нет? Лес, а в нем чухонские самоеды? В смысле эльфы?
- Нет, вы не поняли. Город там тоже возник – потому что связь между нашими мирами сложная, но есть…
- Да, ты что-то сказал про исключения – про то, что мы не пересекаемся, но что бывают исключения.
- Вот за этим я и пришел. Потому что для меня очень легко перемещаться между вами и нами. Если использовать информационные каналы, имеющие универсально-когерентный характер… Все, все, извините! Понимаете, там, на Другой Стороне, вам нужно встретится с одним человеком.
- А как я попаду туда? – заинтересованно спросил я. – Через компьютер? Так у меня модем дохлый, я всю жизнь туда проходить буду – а ну как зависну…
- А все очень просто – возьмите меня за руку – и мы переместимся.
И он протянул мне свою словно испачканную в краске-серебрянке руку.
- Берите!
И я взял.
И мы переместились.
Существа разные, пока еще не опасные.
Мы стояли посредине большой площади. Было темно. Вокруг стояли странные дома. Сначала я не понял, что в них не так, потом до меня дошло. Они были все одинакового цвета. Серовато-коричневого. И все одинаковой высоты. А еще дома были очень старые.
- А чего здесь все как-то странно?
- А мы в районе Вечной Осени.
- То есть?
- Понимаете, топология Города на нашей стороне не такая, как у вас. Ее можно сравнить с лентой Мёбиуса, но гораздо более сложной. При этом дома здесь являются живыми существами.
- Как живыми?
- Ну вот так. И даже обладают интеллектом.
- Интересно.
- Но мы должны торопиться. Нахождение здесь существа из вашего мира нарушает равновесие и вам не стоит находиться в нашем мире слишком долго.
- А куда мы идем?
- А мы уже пришли. Нам сюда.
И он указал на небольшую дверь в рядом стоящем доме.
- А что тут еще не так как у нас? – спросил я по дороге.
- Время тут имеет нелинейный характер. В разных районах города разное время суток и года.
Мы поднялись по темной лестнице, прошли через большой зал, стены которого были заставлены шкафами, за стеклами которых, как мне показалось, лежали какие-то камни. В следующем зале вдоль стен стояли какие-то скульптуры. Белого и черного цвета. А впереди был неясный свет, и полуоткрытая дверь.
В большой комнате, заставленной забитыми книгами шкафами, тускло горела на столе лампа под красным абажуром. За столом сидело маленькое сморщенное существо в зеленом сюртуке – напомнившее почему-то старика Державина и покорение Крыма – в очках с роговой оправой обычного размера, занимавшими поэтому половину лица существа. Я уже начал привыкать к разным видам существ этой сюрреалистичной изнанки города и ничуть не удивился. Кномп Валерка уверенно прошел к столу, вынул откуда-то из-за шкафа нормальных размеров табуретку и уселся на нее.
- Здравствуйте, Натан Соломонович, - сказал он очень вежливо.
Существо посмотрело на него, потом на меня и улыбнулось – вполне человеческой улыбкой, если не обращать внимания на длинные и покрытые чем-то серым и мохообразным уши.
- Здравствуй, мой юный друг. А кто это с тобой? Я ведь плохо вижу.
Я подошел поближе, чтобы попасть в круг света, отбрасываемый лампой. Существо по имени Натан Соломонович поправило очки и стало меня разглядывать. А я стал разглядывать его.
- Если я не ошибаюсь… - начало оно, но кномп тут же влез: - Да, это вот тот самый человек.
Существо соскочило со своего стула – на нем лежало еще несколько толстых книг, для того, чтобы находиться на нужном уровне за столом – росточку то все эти ребята были почти половинного – и подбежало ко мне.
- Я очень, очень рад, - сказало существо и протянуло мне заросшую таким же сероватыми мохообразными волосками лапу с шестью пальцами. – Позвольте представиться, Натан Соломонович Швейцер, один из старейших, прошу заметить, хранителей дома нашего Города.
Я неуверенно поржал протянутую казавшуюся хрупкой ладонь, стараясь не прилагать чрезмерных усилий. Ладонь была теплая и сухая.
- Для меня большая честь видеть вас, Игорь, потому что…
Тут он запнулся и оглянулся на кномпа.
- Вы посвятили молодого человека в суть происходящего и причину, по которой он находится на Другой Стороне?
Мальчишка явно засмущался.
- Натан Соломонович, понимаете, я решил, что у вас это получится гораздо лучше.
- Вот так всегда, - проворчало существо, сложив руки за сюртук. – Как что-нибудь неприятное сообщать, так все сразу сваливают на старика.
Мне почему-то стало тревожно и я решил было вмешаться, чтобы потребовать от всей этой половинноразмерной публики объяснений, что происходит и зачем я тут.
Оно – он? Он развернулся, чуть ли не строевым шагом прошел к столу, не без усилий забрался на свой стул, поправил очки и сказал:
- Мой юный друг, живущий в том страшном порождении человеческой гордыни, как вычислительная машина – дайте мне ту папку.
В папке хранились какие-то вырезки из газет, распечатки на листах формата А4, сворачивающиеся самопроизвольно в рулончики факсовые сообщения на желтоватой термобумаге.
- Все краеведы и историки нашего города знают про знаменитое проклятье, которое произнес во время своей казни известный городской юродивый Гришка Черномордин, который был связан с заговорщиками-боярами из бывшей столицы, ориентировавшимися на сына царя, основавшего город. Его долго пытали в Тайной Канцелярии, но он так никого и не выдал, а потом он был казнен, но успел сказать свою известную фразу "Возник город сей из смрада болотного – и уйдет он через три века в смрад. Не быть городу сему!". Присутствовавшие на казни рассказали об этом другим – и так эта фраза оказалась зафиксированной в документах того времени. Но это был бы не более чем один из многочисленных апокрифов, связанных с историей нашего общего города. Есть более интересная и более определенная информация.
Натан Соломонович прокашлялся.
- В 112 году до нашей эры в Риме, еще во времена Республики, жил средней руки патриций по имени Гай Люций. Он особо себя ничем не прославил, но оставил после смерти один странный документ, найденный спустя две тысячи лет в Ватиканской библиотеке. Точнее, в библиотеке хранился список этого документа, сделанный в 12 веке в одном из монастырей Северной Италии. Документ написан на латыни и представляет собой так называемое автоматическое письмо, сделанное этим самым Гаем Люцием во время приступов загадочной болезни, начавшейся после того, как патриций получил во время одной из военных компаний, которые вели воинственные римляне, удар палицей по голове от варвара-галла. Записи, которые делал патриций, находясь в бессознательном состоянии, представляли собой полную бессмыслицу, по крайней мере с точки зрения его домашнего врача, кстати, и заметившего, что во время приступа, напоминавшего потерю сознания, рука больного совершает какие-то движения, напоминавшие движение руки пишущего, и догадавшегося вложить в руку стило и подкладывавшего восковые таблички, на которых римляне в то время и писали. Сам патриций, возвращаясь в сознание, ничего про это не помнил, и сам содержание своих записей объяснить не мог.
За несколько лет набралось этих бессмысленных записей довольно много, но Люций велел их сохранить, переписав на пергамент, так как был, как и все его современники, человеком суеверным и считал, что имеет место быть проявление неких высших сил, может быть даже божественных. Согласно его завещания, документ был передан в один из храмов, где, как ни странно, пережил и эпоху Империи, и падения Рима и все связанные с этим катаклизмы. Во время усиления настроений мистицизма в Империи было сделано несколько копий с этого документа, потому что один из философов-неоплатоников, так называемый Игнаций из Эфеса, заявил, что документ, названный тогда же "Кодексом Люция", содержит пророчества, продиктованные самим Высшим Божеством. Возможно, в раннее средневековье он был бы уничтожен, как и многие другие документы языческой религии и дохристианской эпохи, вызывавшие ненависть у ранних христиан, но судьба его уберегла до более терпимых времен, да и к тому же монахи, исследовавшие документ, истолковали некоторые места кодекса как свидетельства о приходе Спасителя…
- Послушайте, - сказал я. – Все это жутко интересно, этот ваш древнеримский Нострадамус – прямо "Секретные материалы" какие-то, но я-то тут при чем?
Существо по имени Натан Соломонович вздохнуло.
- Вот.
Оно протянуло мне не очень четкий факс на пожелтевшей термобумаге. Там были какие-то буквы не по-русски.
- Ну и..?
- Это мне прислал мой друг из Ватиканской библиотеки, хранитель дома Корнелий. Умнейший, между прочим, человек, да не обидит вас использование этого слова в отношении хранителя дома – или домового, по-вашему! Так вот, это копия одной из страниц "Кодекса Люция", где говорится о том, что некий город будет построен в Гиперборее, на краю Ойкумены прямо среди болот, будет этот город столицей великой северной империи, а потом – потом исчезнет среди этих болот, потому что построен он был по воле одного высокомерного человека, не верящего ни во что, кроме самого себя и своей воли. И исчезнет этот город ровно в тот год, когда пройдет 300 лет с момента его основания. Вам это ничего не напоминает?
- Так. Ну, напоминает, само собой. Но какое отношение это имеет ко мне?
- А потому что в этом документе, известном как Кодекс Люция", есть имя человека, могущего такое неприятное развитие событий предотвратить. Если это имя, написанное, естественно, латинскими буквами, попробовать написать кириллицей, то получится Игорь, сын Николая, Тихомиров.
-Хм. Забавно, конечно, если учесть, что это мои имя и фамилия, и папу моего в самом деле звали Николаем, но вам не приходило в голову, сколько в этой стране Игорей Николаевичей Тихомировых?
- Да, но только у вас прабабушка, то есть мама вашей бабушки, жившая в Невельском уезде Псковской губернии, была деревенской колдуньей, и не просто колдуньей, а просто волшебницей необычайной силы.
- Первый раз слышу!
- Ну, это довольно типично для жителей современных мегаполисов – плохо знать свою родословную. Особенно учитывая те грандиозные исторические катаклизмы, которые произошли на вашей стороне за последние сто лет.
- Простите, а вы сами… У вас несколько нетипичное для русского домового… то есть хранителя дома – имя, фамилия и отчество.
- Говорите «домовой», это не обидно для нас, - замахал своей лапкой Натан Соломонович. – Давайте я вам вкратце расскажу свою историю.
Из последовавшего после этого рассказа я узнал, что в 18 веке во времена Анны Иоанновны в Санкт-Петербург из Германии приехал аптекарь Иосиф Швейцер, который женился тут на русской женщине и положил начало роду российских Швейцеров, из которых один всегда оставался хозяином аптеки на Невском, а другие становились учеными, книгоиздателями, народовольцами, депутатами Государственной Думы – ну и просто обывателями. После 17-го года аптека перешла в собственность государства, но потомок Швейцеров продолжал работать в ней – а затем и его сын, не хозяином уже, само собой, а завотделом, пока в 37-м году он вместе с женой не был арестован как агент немецкой и финской разведки. Оба были расстреляны через несколько дней после ареста. В квартире, примыкавшей к аптеке, осталась старенькая мама последнего аптекаря Швейцера и его годовалая дочка, которую бабушка и растила. В сентябре 41-го года они пытались эвакуироваться вместе с детсадиком, но немцы выбросили десант и дорога на юг была отрезана. Тогда еще не знали, что таким образом немцы замкнули кольцо блокады вокруг Ленинграда. Бабушка и внучка вернулись в осажденный город, а в январе, во время первой и самой страшной блокадной зимы от голода умерла сначала бабушка, а потом и девочка. И род российских Швейцеров прервался. А потом немецкая бомба сравняла с лица земли и сам дом вместе с аптекой. Домовой – всегда живший с ними с того дня, как первый Швейцер поселился в Петербурге – очень горевал, но умереть не удалось, потому что домовые умирают по другим законам, и он стал проводить ночи в Публичной библиотеке, где потом и поселился, и где мы собственно, и находились – точнее, это было отражение библиотеки в их мире, на их стороне. Ну а имя свое, фамилию и отчество взял ту, которые у него были, потому как за две сотни лет проживания в семье с русскими евреями проникся семитским духом и даже, кстати, овладел идишем и ивритом, что помогало ему в тех исторических штудиях, которыми он увлекся и на почве которых пробрел обширные знакомства, а с развитием компьютерных технологий и кномпом Валеркой, который научил его использовать сеть Интернет - как наш, так и их, другосторонний.
Рассказав свою историю, Натан Соломонович совсем раскис – на его морщинистом лице я заметил слезу. Все помолчали немного.
- Что-то я не понял, все-таки – сказал я, - Вы живете все-таки тут или там? У нас или у вас?
- И тут и там, уважаемый Игорь. Тут очень непростое взаимопроникновение, все детали которого у нас просто нет времени обсуждать. У нас сейчас есть на самом деле гораздо более важная проблема.
- То есть?
- Потому что начались события, которые, увы, подтверждают, что пророчество в отношении нашего с вами города начинает осуществляться. И только вы можете положить этому конец.
Ту я заметил, что начало светлеть. За окном начинался день.
- А что если нам немного пройтись? – сказал кномп Валерка. – И поговорить с Кейей Александровной.
- А это кто? – спросил я.
- А что, хорошая мысль, - сказал еврейско-российский домовой и слез со своего сидения. – Нужно и мне иногда дышать свежим воздухом.
Гноблины, эльфы и кофе в "Идеальной чашке".
На улицах этой самой подкладки моего родного города – по крайней мере в той части, где мы были – начинался день. Мы шли втроем, стараясь не шагать слишком быстро, чтобы старик-домовой поспевал бы за нами, но ему все равно приходилось несколько потешно семенить ногами.
Прохожих нам попадалось немного, и, если бы не их странные одежды и не очень большой рост, я бы мог принять их за людей. Одежды были всех времен и народов – кто в тогах, кто в мантиях, кто в камзолах, а кто в не менее футуристичных одеждах, как наш компьютерный друг. Квартал за кварталом шли все равно остающиеся темными и старыми дома, сама же улица была вымощена булыжником. Солнца не было, и на сероватом небе не было ни тучки – что было не единственной странностью места, куда я попал. Например, было поразительно тихо. По дороге кномп, который явно знал, куда идти, старался что-то рассказать о тех местах, где мы были. Но рассказ его был несколько сбивчив – опыта чичероне, то есть гида, у кномпа явно не было.
- …на этом повороте – дорога ведет в район Несбывшихся Надежд и кончается на мосту Разочарований – однажды появился человек из вашего, Игорь Николаевич, мира. Было это почти двести лет тому назад по времени плоских…ой, простите, по человеческому времени. (Неодобрительное хмыканье сзади Натана Соломоновича). Это был американец – а Америка тогда была совсем молодой страной, и даже домовые у них были молодые. Его звали Эдгар Алан По и он умел силой мысли видеть нашу сторону – и даже попадать в нее на короткое время. Правда, некоторые плоские…ой, простите, люди, даже оставались здесь навсегда – порождая легенды о таинственных исчезновениях.
- Так все-таки про Эдгара Алана По? – попросил я.
- Конечно. Он приехал в вашем мире в Российскую Империю на корабле голландской компании – сошел с корабля – и очутился сразу здесь. На его счастье, ему встретился говорящий по-английски Дух места, который и провел с американцем несколько дней. Ну, само собой, не только тут они были все время – но в ваш мир он вернулся тоже оттуда – потому что наш город – это такое странное место, где граница между вашим линейным миром и нашим, нелинейным, наиболее тонка. Что и отметили ваши классики – Достоевский, Пушкин, Гоголь… Кстати, история про Нос майора Ковалева…
Тут перед нами возникла широкая площадь, а на нашем пути стояли трое абсолютно одинаковых существ – одетые в ярко-красные, можно даже сказать, малиновые плащи, абсолютно лысые и очень напоминавшие мне кого-то.
- Куда конкретно типа путь держим однако? – спросило кномпа одно из существ, и тут я сразу понял, кого они мне напоминают.
- Говорить научись по-человечески, болван, а потом спрашивай! – отважно и нахально заявил кномп. Как ни странно, он выглядел совершенно уверенным и спокойным. – И вообще уходи – пока не надавали по сопатке.
Существо на удивление быстро стушевалось и бормоча:"А чё я, а я ничё", исчезло в воздухе. Тут же растаяли и его двое спутников.
Валерка объяснил:
- Это гноблины. Они дураки такие. На самом деле трусливые, но ходят с важным видом – будто их кто-то боится. На них нужно рявкнуть раз – и они тут же растворяются.
- Это вообще не совсем реальные существа, - добавил Натан Соломонович. – Это квазисущества, ну вроде пузырей, которые ночной город порождает на своих улицах. В вашем мире есть тоже что-то такое. Депутаты, министры, президенты – псевдосоздания, порождаемые большими массами людей.
- А мы пришли! – между тем сообщил Валерка и протянул мне руку. Я взял его за запястье и мы очутились совсем в другом месте. И это место я знал.
Это была кафешка, которых в нашем городе в последнее время стало просто как тараканов. Относилось оно к сети одноименных кафе под названием "Идеальная чашка", и делали тут очень хороший кофе – правда, дорой. Но те, кто придумали этот проект, рассчитали все очень точно – кафе эти стали культовыми среди молодежи, в них сидели часами студенты, иногда делая какие-то свои учебные задания, в них назначали свидания и в них сидели влюбленные, находящиеся в фазе бесконтактных отношений. Да и на фазе контактных тоже.
А вот мы трое стояли посередине – и в кафе никого не было – за исключением женщины, средних лет, сидевшей за столиком в углу.
- Здравствуйте, Кейа Александровна, - сказал кномп и подошел к столику.
- Здравствуй, кномп.
Я посмотрел в окно. Там был Невский. Но вместо привычного потока людей и машин увидел только абсолютно пустой проспект – однако своего реального города.
- А мы где? – спросил я с некоторой надеждой удрать, потому что предчувствовал, что сейчас от меня продолжат домогаться чего-то такого, что мне явно делать будет не хотеться.
- Это промежуточный уровень, - несколько туманно пояснил Натан Соломонович и подошел к столику. Он поздоровался пышно и витиевато, как и положено представителям старой школы.
Затем был представлен я – не менее пышно и витиевато. Оказалось, что сидящая за столиком женщина – самая обыкновенная на вид, и лет на пять, а то и больше, старше меня, хотя и довольно неплохо сохранившаяся, была ни кем иным как королевой городских эльфов.
- А эльфы вроде как… вечно молоды, - несколько бестактно от неожиданности брякнул я, вспомнив информацию, полученную во время моего, дочки и эстонского хоббита с несовместимой для жизни фамилией похода в кино, и которую сообщил мне об эльфах последний. Бестактно – потому что моя экс всегда говорила, что воспитывался я на конюшне. Конюшня не конюшня, но действительно иногда забываю, что у женщин, например, после какого-то возраста этот самый возраст – самый что ни на есть болезненный вопрос.
Но Кейа только рассмеялась – кстати, смех и ее голос оказались очень приятными.
- Понимаете, Игорь, я живу двумя жизнями – в нашем мире и в вашем. В вашем мире я такая, какой я хочу, чтобы вы меня видели. А в нашем мире я другая – но вам туда никогда не попасть…
- Постойте, уважаемая Кейа, а как же случай с английским юношей Ианом Эвансом, описанным в манускрипте достопочтенного доктора богословия отца Джона Блекмора? – тут же вставил реплику старик-домовой.
- Натан Соломонович, вы же знаете, что это был исключительный случай – и не хуже меня знаете, чем все это закончилось.
- А почему вы тогда не моложе? – продолжал любопытствовать я.
- А потому что вы, Игорь, тогда влюбитесь в меня – и ваша жизнь будет испорчена. И даже если я отвечу вам взаимностью, кончится все трагично – вы, люди, смертны, а мы, эльфы, бессмертны. И я не хочу больше расставаний с любимым.
Она сказала это так, что я понял, что в ее жизни что-то такое было – и это бывшее до сих пор для нее тяжело. В общем, пора было менять тему.
- Мне сказали, что эльфы у нас финские. И я думал, вы будете по-фински говорить, как туристы:…
Я хотел добавить что-нибудь вроде "пуккала-каккала", как обозначают у нас финский язык, но, к счастью, на этот раз успел поймать себя за язык.
- Ну, Игорь, мы тут уже обрусели – хотя, само собой, корней не забываем.
И она произнесла что-то абсолютно непроизносимое, причем во всей фразе мелькнуло лишь одно слово, отдаленно знакомое - "кахви" – и это было явно то, о чем я подумал, потому что на столе вдруг возникли четыре чашки дымящегося кофе.
- Я сделала экспрессо, вы не возражаете?
Я не возражал. И кофе, кстати, был просто отличным.
Надолго, однако, эти трое меня в покое не оставили.
- Игорь, на нашей стороне появился Мертвяк, - сказала Кейа.
- А это еще что такое? – поперхнулся я кофе.
Оказалось, что среди всякой мелкой и средней нечисти, жившей на другой стороне, и от которой забот было немного – и деятельность которых отзывалась на нашей стороне то прорывом канализации, то выборами губернатора города или украденными деньгами – самой серьезной угрозой было некое чудовище по имени Мертвяк. Оно имело полиморфное строение, могло принимать разные облики, и производимое им действие могло совершаться в разных формах – но результат был один – он, этот Мертвяк, нес смерть и разрушение на другой стороне и смерть и разрушение на нашей. Причем в таких масштабах, что речь уже шла о существовании города вообще. Мертвяк мог перейти и на нашу сторону – и никакие самые изощренные системы уничтожения на него не подействовали бы. Учитывая совпадение пророчества Гришки Черномордина и написанного почти за две тысячи лет до этого "Кодекса Люция", все это выглядело довольно зловеще… И остановить эту мерзость предлагалось мне.
- Понимаете, вам нужно сделать в общем-то очень простое дело. Взять бомбу, подойти к Мертвяку и взорвать эту бомбу. Вот и все.
- А что будет со мной? Бомба с таймером? Я убегу?
- Убежать Вам не удастся. От Мертвяков еще никто не убегал, видите ли. Даже Гуго фон Ламсдорф, встретивший Мертвяка в Леванте во время Второго Крестового Похода, не смог от него убежать, хотя с собой он вез один священный предмет, захваченный в Иерусалиме… Впрочем, это длинная история. Понимаете, Мертвяк хотя и имеет так называемый квази-интеллект, но Ай-Кью этого интеллекта не меньше 150, поэтому Мертвяк хитер и сообразителен. Он очень болтлив, но слушать его нельзя – он может и загипнотизировать, что однажды чуть не произошло в 16 веке с неким японским самураем. Единственная возможность – это что вы приведете бомбу в действие до того, как чудовище сообразит, что происходит.
- То есть я погибну вместе с этим… Мертвяком.
- Да, - грустно сказал Натан Соломонович.
Я помолчал. Несколько секунд. Затем встал.
- В общем так, уважаемые. Я был чрезвычайно рад познакомиться со всеми вами, было страшно интересно побывать на этой вашей Другой Стороне, будет что вспомнить на пенсии, рассказать внукам и, надеюсь даже, правнукам. Сейчас, надеюсь, вы мне покажете, как отсюда выйти и как мне попасть к себе домой, улица Краснофлотцев, дом 10, квартира 25, третий этаж.
Сидящая за столиком кафе компания обменялась взглядами.
- Игорь, - грустно сказала Кейа - Кроме вас это сделать некому. В этом цикле вы – единственный.
- Единственный – кто?
- Воин, - сказала Кейа.
- Знаете ли, Игорь, вы и сами этого не знаете, но вы являетесь единственным Воином в данном историческом цикле. Ваш дедушка, один из мужей вашей бабушки, был потомком византийского рыцаря…
- Стоп, стоп. Вы только что сказали, что моя прабабушка, то есть мама моей бабушки, была ведьмой – вы не находите, что это перебор?
- Да, и при этом вы родились в день летнего солнцестояния в 3 часа ночи – там вообще сложилось много факторов, мне бы даже не хотелось перечислять все, чтобы не вызывать ваше смущение. Но в итоге сейчас никто кроме вас не сможет справиться с Мертвяком.
- Погодите, погодите! А почему кто-то из ваших не может исполнить роль камикадзе. Дело-то, как я понимаю, нехитрое – подойти к гаду и самоподорваться. Типа шахид со знаком плюс. Нет, я понимаю, всем жить хочется, но есть тут, знаете несправедливость – вы живете черт его знает сколько лет, - я не про Натана Соломоновича, само собой, я про вашу общую продолжительность жизни, – но у вас тут всякие разные есть – так пусть они и разбираются со своими проблемами. Тем более что проблемы-то ваши, мы же живем, как вы точно подметили, совсем на другой стороне.
- Милейший Игорь, - сказал мне Швейцер, - Если бы это было возможно, я бы уже сейчас нес эту проклятую бомбу к этому чудищу. Увы, на это способен человек с кровью Воина – только он может приблизиться к Мертвяку на необходимое расстояние.
- Игорь, к сожалению все не так просто, - сказал Кейа. – Все, что происходит на этой стороне, отражается на вашей. У нас гноблины напали на остров эльфов – у вас рушится дом с живыми людьми. У гномов Дракон-Халявщик Залетный похитил голубой камень – у вас городская администрация украла деньги на строительство дорог. А представьте, что произойдет, когда Мертвяк вылезет из своего кокона и начнет пожирать Эту Сторону? Взорвется ваша атомная станция? Город провалится под землю – вместе со всеми его домами и жителями. «Не быть городу сему!» Неужели не помните?
- В 1911 году Тунгусский метеорит упал не на Город, а в безлюдной местности в Сибири только благодаря одному человеку, который пожертвовал своей жизнью, защищая Город на этой стороне от исполинского дракона, напавшего из Гипербореи.
- И блокада? – спросил я.
- Это было отражение более страшных событий, чем какой-то там Мертвяк или безмозглый дракон, - сказал Натан Соломонович. – Но это уже высшие и запретные знания. Даже вам я не могу объяснить. Простите.
Мы помолчали.
- Воины – они другие, - сказал Натан Соломонович. – И у вас их кровь. Да посмотрите сами.
Он открыл какую-то книгу и что-то пробормотал совсем уж непонятное. И я куда-то провалился…
Бесконечная война, или Как трудно быть солдатом.
- Ваше благородие, - снаряды кончились, - закричал подбежавший ко мне капрал Прохоров, почти старик, бывалый вояка, успевший повоевать и с турком и со шведом.
- Много поубивало? – спросил я.
- Да, считай, пол батареи покосило. И ранетые. Чего делать будем, ваш благородие?
Снова недалеко противно просвистела и взорвалась французская граната. Ни я, на Прохоров не пригибались – после четырех часов боя это уже казалось нелепым.
Я вспомнил последние слова полковника Баумгартена, прискакавшего от самого Светлейшего – и убитого через минуту на моих глазах французским ядром:
- Порутчик, батарею держать то послетнего челофека. Трукого князь фам не передафал.
Я вздохнул про себя – помирать в двадцать два года противнейшее дело, милостивые государи, очень, знаете ли, неохота, - перекрестился и сказал:
- Живым я отсюда не уйду, господин полковник.
Баумгартен сухо кивнул, повернул лошадь, чтобы скакать обратно – и тут ему оторвало ядром голову. Обезумевшая лошадь захрипела и встала на дыбы, но мертвый полковник на землю не упал и она унесла в тыл обезглавленный труп.
- Собирай всех, кто остался, будем брать француза на штыки.
Прохоров на секунду замялся.
- Помирать будем, ваше благородие?
- Да, Васильич. Приказ Светлейшего Князя Михайлы Илларионовича – держать батарею до конца.
- Ну, значит, так тому и быть, - сказал Прохоров, перекрестился, помедлил еще секунду, и снова исчез в дыму, криками собирая к себе оставшихся в живых артиллеристов моей бывшей батареи.
Я проверил свой «лепаж», вынул саблю и приготовился встречать неприятеля.
Немец кинул гранату в окно, но я успел укрыться за остатком стены, и осколки меня не достали, хотя от грохота и взрывной волны опять заложило уши.
На лестнице мелькнула тень, и я не раздумывая дал туда очередь. Наших там не было. Проверять, попал или нет, времени не было. Судя по всему, на моем этаже я остался один, а фрицы подо мной и надо мной. Теперь нужно было или уходить – но на улице меня снимут тут же, снайпер у немцев на крыше, Кузнецова первой же пулей уложил, зараза, когда .тот попробовал перебежать через улицу. Так и лежит Витька посреди улицы, вроде сразу убило, не мучался, бедолага.
Хотелось пить. В кармане были еще сухари, патронов пока хватало, граната немецкая была, с длинной ручкой, а вот пить хотелось страшно. В воздухе висела пыль и гарь и известь, рот и горло просто жгло.
Слух постепенно возвращался и я услышал, что внизу бьет пулемет. По звуку, вроде не наш, но мог кто-то из своих немецкий подобрать. Надо спускаться, решил я. Может, там кто из нашей роты остался, а даже если и не из нашей, все веселее – и будет кому прикрыть. Я посмотрел в окно – Волги отсюда, само собой, не увидишь, мы уже в тылу у немцев были, но по непрерывному грохоту и столбам дыма и огня было понятно, что там наши еще стоят. И уходить не собираются. «Х… вам, а не Волга» - подумал я, приготовил гранату и стал осторожно пробираться к развороченному прямым попаданием лестничному пролету.
Воевода подъехал ко мне в сопровождении нескольких отроков из дружины младшего княжича.
- Здрав будь, ратник.
- И тебе здоровья, Иван Никифорович.
- Долго простоишь?
- Сколько татарвы наступать будет, столько и простою. Много – так поменьше, а поменее – ну так и побольше.
- До вечора нужно стоять. Бабы с дитями уйти должны подальше. Если пропустим нехристей – быть бабам поруганными, а детей – или в полон, или порубают, окаянные.
- Да я нешто не знаю, Иван Никифорович. Видал я около Старого Городка, что татарва сотворила, все помню.
- И владимирцы не придут. Побили владимирцев. Татарвы как море было – один только боярский сын уцелел, наш дозор в лесу его подобрал, раненого. А у Владимира-города силушки поболе нашей было.
Воевода вздохнул.
- Бог не выдаст, Иван Никифорович. Да и умереть лучше по христиански, чем поганый полон басурманский.
- Верно глаголешь, ратник. Ну, Бог тебе в помощь. Не забудь, если только красный флаг поднимем – тогда бейте татарву в спину, а так твоя работа – закрыть дорогу, чтобы обоз в лесу затерялся.
«И тебе, воевода, Бог в помощь», подумал я, смотря, как он и его спутники скачут в сторону наспех срубленного городка, где он с князем надеялся задержать основные силы ворога. То, что городку долго не продержаться, было ясно и мне, и ему, - ну а потом и наш черед настанет. Я посмотрел на свой маленький отряд. Все молча всматривались в сторону излучины реки, где уже виднелась пыль, поднимаемая неисчисленной конницей ворога…
- Сержант, уходить надо, - сказал Султан. Он был в грязной синей милицейской рубашке, небритый, сам похожий на боевика, два "калашникова" висели у него на левом и правом плече. Я молча продолжал носить камни, делая импровизированную огневую точку, из которой можно было бы закрыть огнем тропинку между двумя холмами. Место было просто отличное, при хорошем везении – и если у чеченов нету с собой миномета – я бы продержался здесь довольно долго.
- Там арабы идут, сержант, бригада Черного Али. С ним сам Басаев побратался, когда Грозный брали… Они пленных не берут.
- Вот и иди, - сказал я.
Султан – лейтенант дагестанского ОМОНа - был парнем хорошим, мы с ним четвертые сутки лазали по горам, отстреливаясь от чеченов, которые перли со всех сторон. При этом он мог бы давно слинять, но почему-то этого не делал, по крайней мере до сегодняшнего дня.
- Сержант, у меня в ауле сестры. Мне их уводить надо, сержант. Они хоть и мусульманки, но только этим-то отморозкам на самом деле все равно. Они женщин захотят…
- А мне надо задержать этих волков. Выйдут на равнину – беда будет. Там госпиталь, врачи, медсестры, раненые…
- Десант на подходе, - не очень убежденно сказал Султан.
- Десант…
Мы видели, как чечены положили взвод – пацаны-срочники, под командованием мальчишки-лейтенанта, высадившиеся на холме из армейского вертолета-крокодила. Не остался ни один. Нас было слишком мало, чтобы помочь – трое спецназевцев и пятеро милиционеров из Махачкалы, а чеченцев было несколько сот, и вооружены они были до зубов. Мы сами потеряли двоих, когда пробовали забрать раненых – а потом уже забирать стало некого, потому что раненых добили. И я не хотел бы рассказывать, как.
- Пойду я, - сказал Султан. – Ты пойми, сержант, я должен увести сестер.
- Иди, я понимаю.
Я продолжал таскать камни. Не бог весть знает что, но продержаться поможет. А там и чем черт не шутит, вертушки прилетят, или ВэВэ – внутренние войска - подойдут – если по рации не соврали. Хотя соврали, конечно.
Он помялся немного.
- Слушай, сержант, возьми обойму, - он отсоединил рожок от "калаша".
- А ты?
- А у меня еще две есть. Мне хватит. Пока.
- Спасибо, Султан. Иди.
Мне бы, конечно, второй активный ствол пригодился. Мог бы прикрыть, пока я меняю позицию. Но и его я понимал. И, будь я на его месте, тоже думал бы прежде всего о своих. А у меня с близкими непруха была. Детдомовский. Мой дом – казарма. Старшина мне мать родная, командир отец родной…
- Слышь, Султан. Найди там в/ч 3212, запомни. Расскажи ребятам, ежели меня тут грохнут, как все было, хорошо? Где меня и как. Когда все кончится…
Лучше быть трусом, но живым, чем героем посмертно.
Господи, во попал, подумал я поднимая бомбу, больше походящую на металлический жбан – вроде тех, из которых в фильмах на малороссийскую тематику усатые казаки в огроменных шароварах пили пиво, прежде чем идти по бабам или на турков. Или на турок. Неважно.
По бокам были две ручки, а по внешней стороне была какая-то надпись – то ли рунами, то ли какими другими буквами, смотреть не хотелось абсолютно, потому как было обидно, что приперлись какие-то странные существа, подняли с постели, сунули в руки бомбу и отправили умирать. И главное, за что? За Родину – оно дело понятное, Сталинград и все такое. Но тут-то – какая-то урбанистическая мифология, городское фэнтэзи, блин. Это хорошо в книжке читать профессора Толкиэна, как Фродо какой-нибудь, или как там его – терпеть не могу этих сказок для подростков разного возраста, - спасает свой мир. А когда тебя самого вот так – бомбу в руки и пошел – спасителя нашли, однако. Воина! Курам на смех.
Бомба была тяжелая. Внутри что-то пересыпалось и я надеялся только на то, что усатый механик, вручивший мне ее, не соврал и бомба не могла сработать у меня в руках. Натан Соломонович сказал что-то про магическую связь содержимого жбана с потенциальной мишенью бомбометания, но меня это слабо заинтересовало. Потому как больше всего хотелось удрать. Кинуть этот чертов медный горшок – и свалить на самую что ни на есть подлинную и реальную Свою Сторону, где была дочка и где даже супруга, пилившая меня лет 10 из 15 вместе прожитых, казалась здесь и сейчас ангелом небесным и самым светлым воспоминанием в биографии.
Передо мной была пыльная и скучная улица, заставленная невысокими домами со слепыми окнами, в которых ничего не было видно – типичный пейзаж для этих мест. Что творилось за этими окнами, кто еще жил в этих местах – тоже мне уже было все равно. Как-то мне здешние чудеса интересными казаться перестали. Протащить эту дуру до поворота, а там уже ждет это самое чудо природы, которое мне нужно героически подорвать ценой своей жизни, чтобы в реальности какой-нибудь катаклизм не случился с Настоящим Городом.
А вот интересно, подумал я, какого черта я во всю эту хренотень поверил. Может, развели меня местные аборигены, туземцы диковинные, облапошили, как последнего чайника, потому как нечистая сила – она нечистая сила и есть, и что там еще наша родная православная церковь про всю эту шатию-братию скажет, вопрос еще тот. Думая так, я старался не вспоминать усталые и мудрые семитские глаза Натана Соломоновича, грустную красоту Кейи Александровны и нахально-умные глаза кномпа Валеры, который хоть и был молод, но был блестящ во всех смыслах и чертовски сообразителен.
Мертвяк ждал меня как раз за поворотом.
- Игорь, подождите.
Я обернулся. Кейа Александровна стояла в двух шагах от меня.
- Игорь, мне очень жаль, что так все вышло.
- Да ладно. Знаете, может быть это именно то, для чего я и появился на свет. Понимаете, я уже несколько лет не знаю, что я на этой планете делаю. Дочка выросла, другую женщину, с которой я мог бы быть счастлив и которую я мог бы сделать счастливой, мне с моим дурацким характером не встретить… В 19 веке уезжали на Балканы, сражаться за свободу славян. В 20 веке на англо-бурскую войну, или потом в интербригады в Испанию. А это вот значит такая моя война… Моя интербригада имени Авраама Линкольна. В общем, все нормально.
Я даже не знаю, чего на меня нашло, но, с другой стороны, женщина эта, хотя и была старше меня, пробуждала какое-то странное чувство доверия – и ей можно было и хотелось сказать то, что не скажешь даже близкому человеку.
- Игорь, а хотите посмотреть действительно настоящий Город?
- А это что такое?
- Мы живем в разных уровнях пространства и времени, которые отличаются друг от друга и по своим законам, и по результатам действия сознаний больших масс людей. Но есть норма, то есть мир, свободный от искажений и искривлений, и в этом мире Город настоящий – такой, каким он должен быть. Хоть он и возник волей одного очень странного – и даже страшного - человека, который любил проводить свое свободное время, разбирая голландские часы или разрезая трупы в покойницкой, чтобы понять, как устроен механизм человеческого тела, и пусть в его болота зарыты десятки тысяч его безымянных строителей, ваших и моих предков, русских и финских крестьян, этот город возник здесь не зря, и его тайна еще откроется в бесконечности истории. Закройте глаза – и вы увидите его настоящим, лежащим в переплетении реальностей, времен, пространств и измерений.
Я закрыл.
- А теперь откройте.
Мы стояли на крыше дворца. Кейа не была никакой немолодой и немного полноватой женщиной – рядом со мной стояла молоденькая, до неприличия красивая, белобрысая девчонка в белом платьице, с венком из цветов на голове. По обеим сторонам на крыше стояли какие-то мраморные статуи – непривычно белого цвета. А перед нами лежал Город. Настоящий Город.
Словно игрушечные дворцы, серебристые мосты через Неву, солнце на крышах домов и куполах храмов. Шпиль Адмиралтейства, какие-то незнакомые башни, которых не было в том городе, в котором я родился и прожил всю свою не очень толковую жизнь. Деревья всюду, прямые стрелки улиц, море цветов. Мне трудно описать то, что я видел, потому как человек я с примитивным эстетическим вкусом, так всегда говорила моя бывшая жена, в Эрмитаж ходил лет двадцать назад, да и то из-за одной не местной девицы, на которую очень хотел произвести впечатление.
Но когда я смотрел на город, в моей голове вдруг возникла музыка – словно я услышал огромный оркестр, который плел музыкальную ткань из нежного пения флейт, негромкого звука скрипок, задумчивости виолончелей и торжественности духовых инструментов. Я стоял – смотрел на свой Город – и впервые за много-много лет вдруг испытал состояния счастья и радости - абсолютной и неомраченной никакими предчувствиями того, что так уже никогда больше не будет, что все закончится, что вслед за радостью придет печаль.
И одного было жалко, того, что я не умею и никогда не сумею словами передать всю эту красоту, лежавшую передо мной – от бесконечного неба, в которое, кажется, можно нырнуть, до каналов и двориков, выписанных так тонко, словно они были на картине какого-нибудь фламандского художника.
А еще через секунду я опять стоял на Другой Стороне. И Кейа была вновь та, с которой мы познакомились в кафе "Идеальная чашка" на Невском. И на булыжной мостовой стояла бомба, которая закончит мое существование во всех реальностях.
- Прощайте, Игорь. Больше мы не увидимся.
- Прощайте. И спасибо вам. За то, что показали мне…наш Город.
- Не за что. Я должна была эта сделать.
Она сказала это и растаяла в воздухе. А я остался перед поворотом.
Только это был явно не тот поворот, о котором мы орали лет 20 назад на концерте одной популярной рок-группы. "Вот, новый поворот!" За этим поворотом меня ждала огромная жаба красного цвета, вся покрытая каким-то гноем, но при этом имевшая какое-то почти человеческую голову. Жаба была примерно с трехэтажный дом и от нее пахло чем-то противным. И разделяло нас метров сто.
- Опаньки, - сказала жаба, увидев меня. – Герой идет!
Голос у нее был будь здоров. Я, к сожалению или к счастью, труб Страшного Суда не слыхал, но, если бы мне сказали что по силе они примерно такие, я бы не удивился. Вот, например, если поставить BLACK SABBATH на полную катушку, сдвинуть колонки вместе, сунуть между ними голову – эффект примерно похожий. Особенно там, где соло-гитара делает глубокий запил.
Я поставил жбан и достал сигарету. Курил я последний раз совсем недавно, но тут уж было смешно думать про борьбу с никотином. Глядя на создание, сидящее посреди большой площади, было ясно, что живым мне из этой истории не выбраться точно. То есть что в общем-то я приехал на конечную. На свою конечную станцию. И назад мне дороги нет, потому как эта мерзость просто-таки не имела права на существование нигде, ни на этой стороне, ни на той .
На ум пришли слова Натана Соломоновича. "А представьте, что произойдет, когда Мертвяк вылезет из своего кокона и начнет пожирать Эту Сторону? Взорвется ваша атомная станция? Город провалится под землю – вместе со всеми его домами и жителями? "Не быть городу сему!""
- Да ты никак Воин, - сказал мертвяк.
- Ну, в общем где-то наверное… - как-то мне с этой лягушкой мерзкой говорить не хотелось, а с другой стороны, так вот сразу помирать тоже было в лом.
- И ты решил пожертвовать своей жизнью, чтобы этот город химер и призраков продолжал свое шизофреническое существование.
- Ты мне не симпатичен, - сказал я, выкидывая окурок. Пора…
- Подожди, воин, умереть ты успеешь, - сказал Мертвяк – и превратился в немолодого, но импозантного мужчину в черном плаще с темно-зеленой подкладкой.
- Ну, что ты скажешь теперь?
- А на фига ты тогда жабой притворяешься? Людей попугать?
- Людей тут нет. Да и у вас их немного. Среди смертных. Воин, я делаю то, что я хочу. Хочу – буду жабой, хочу – драконом, хочу – приму вид человека. Это и есть свобода, воин – быть тем, кем ты хочешь.
- И при этом пожирать город? – я показал на проеденную среди домов борозду – словно гигантский каток-асфальтоукладчик проехал.
- А ты никогда не задумывался, что разрушение эстетичнее, чем созидание. Делать что-то – это нудно, это долго, а вот разрушение – это прекрасно. Взрывающаяся сверхновая , термоядерная бомба, лавина в горах – вот настоящая красота. И скучно носить камешки, из которых через много- много времени возникнет дворец, который начнет ветшать сразу после своей постройки.
- Софистика, - сказал я.
- Подожди. А ты слышал про то, что нас, приносящих Хаос, бесконечное количество. Ну, уничтожишь ты меня – а мне на смену придет другой – еще более ужасный. И что? Кто его остановит?
- А у меня дочка есть. Если в моей крови гены воина – значит, они переделись ей. Из Аньки, конечно, воин вряд ли, хотя времена сейчас какие-то шизоидные, все может быть – но уж точно, если родит она пацана, будет кому город защищать от таких как ты.
Мужчина превратился обратно в жабу.
- Ну что ж, - сказал мертвяк, - я хотел с тобой как с нормальным человеком поговрить. Не вышло. Тогда…
- Знаешь, ты мне надоел, и уж очень ты болтлив, - прервал его я.
Я подошел к мертвяку, поставил медный жбан на землю и сказал Заклинание Бомбы, выученное перед уходом из "Идеальной чашки".
Эпилог.
Просыпаться в воскресенье можно когда хочешь – но я, как последний идиот, просыпаюсь в 8 утра. Потому что пять дней в неделю я хожу на работу к 9 часам, а это значит, что ровно в 8 часов мне нужно встать, помыться, побриться, позавтракать, почистить зубы и бежать на метро. И даже если в субботу я ложусь спать за полночь – например, скачивая какой-нибудь файл из Сети, потому как ночной тариф самый дешевый, я все равно просыпаюсь в эти самые чертовы 8 часов – невыспавшийся, уставший и злобный. И ведь есть на свете счастливые люди – я могу перечислить целый список, но эти фамилии вам ничего не скажут, - которые по выходным спят до полудня, а то и позже. Объяснения я этому не вижу – разве что происки каких-то злобных сил, но до определенного момента я был материалистом и в темные силы не верил.
Вот и сейчас я проснулся так рано – а на улице темно, потому как в Городе в январе очень темно еще в это время, как бы там время не переводили взад-вперед эти умники, которые считают, что над нами можно измываться любыми способами, лишь бы сэкономить какие-нибудь жалкие копейки, которые потом все равно бездарно вбухают во что-нибудь ненужное, а то и просто разворуют. Проснулся, лежу в кровати, не хочу открывать глаза, потому как еще наивно надеюсь, что может быть засну, но сам уже знаю, что надежда эта призрачна и иллюзорна.
И тут я вспомнил все .
И открыл глаза.
Но в комнате никого не было.
Кномп Валерка не сидел на моем стуле. В комнате было пусто.
Зазвонил я телефон. Я вскочил и как есть, в трусах, подбежал к нему и схватил трубку. В ней раздался голос моей экс-жены.
- Ребенку надо платить за школу. Ты деньги собираешься переводить?
Я перевел дыхание. И, не отвечая, трубку положил. Почему-то говорить не хотелось. Я пошел на кухню, налил стакан воды. Это чего, это мне такой сон приснился, да? - подумал я. Вот это да. Ощущение реальности в этом сне было такое, будто я кастанедовских грибов наелся. Вообще-то я наркоту никогда не пробовал, но был у меня знакомый, который этим делом здорово увлекался. Прожил он, само собой, недолго. И даже не от дури помер и не от AIDS – его убили. Говорили, что кого-то он кинул, денег кому-то не отдал. В общем, довольно печальный, но закономерный конец для нарка. Так вот, он рассказывал, что ощущение потом , словно обыкновенная жизнь сера и скучна, как черно-белый телик после цветного. И мой сон был такой яркий и такой жизненный, что обычный вид мебели, деревьев за окном, окон дома напротив – все казалось каким-то блеклым, как в телевизоре со старым и подсаженным кинескопом…
Собственно, это и все. Конец моей истории. Я пару раз пытался из спортивного интереса найти женщину по имени Кейа Александровна, но не преуспел. Был в кафешке, где трое жителей Другой Стороны убеждали меня в необходимости отдать жизнь за наш и их Город – но ничего и никого странного там не нашел. Запросы по ключевым словам в поисковых машинах Интернета тоже ничего не дали. Так что сон – он и есть сон. Одна только штука меня смущает больше всего. Тот, кто имеет дело с компьютерами, тот поймет. С того дня, как я проснулся, прошел уже не один месяц – а мой компьютер ни то что ни разу не сломался, но и ни разу не завис!
В общем, теперь всякий раз, когда я сажусь за него вечерами, нажимаю на кнопку питания и жду, когда загрузится операционная система, я говорю:
- Привет, Наталья!
Само собой, мне никто не отвечает.
Коувола, сентябрь 2003.
Использование материалов с этого сайта допускается только с разрешения автора.