АЛЕКСАНДР ДЕМЬЯНОВ

Очень личное:

Какого цвета дождь

Голова у Алексеева с самого утра дико трещала. Не удивительно - пили вторые сутки, при этом без разбору - «Абсолют» настоящий, то есть шведский, и «Абсолют» левый, московского разлива, а еще пиво, коньяк, сушняк - с короткими перерывами на сон и перемещение из клуба на чью-нибудь дачу, а оттуда в казино или за девками в гостиницу. Девки помнились смутно - были они как всегда все разные, но при этом одинаково глупые и жадные, - приятели же оставались всё теми же самыми, с которыми он делал дела уже третий или четвёртый год. Так они провели бы, наверное, ещё не один день - но билет и паспорт с визой уже лежали в кармане, и Вовка Смирнов позвонил из МИДа, сказал, что в Голландии все улажено, и парень из посольства встретит его прямо в аэропорту. При этом Вовка понял из всего очень немногого услышанного, что Алексеев находится практически в отключке, и приехал утром сам отвезти его в аэропорт. Времени на то, чтобы привести себя в пристойный вид не оставалось, но, к счастью, нашлась в шкафу какая-то чистая одежда, даже какой-то крутой галстук, поэтому особых проблем в смысле прикида не возникло. Ну а то, что в голове работал пролетарий паровым молотом по вискам, было, в принципе, преходящим делом. Или приходящим. То есть, как пришло, так и ушло.

По дороге в аэропорт Вовка матерился как сапожник, ругал грязными словами службу и родной МИД, в котором не платят, как следует, материл тоскующего по опохмелу Алексеева, материл начальство и грозился, что уйдёт к чертям собачьим в какой-нибудь банк зашибать настоящие бабки. Так он говорил всегда - с самого начала своей работы после МИМО, но почему-то всё не уходил. Да и судя по бабкам, которые он иногда спускал в казино или во время их ночных посиделок за префом, откуда-то ему капало - и неплохо капало.

Пока они ехали, Вовка сказал, что в Амстердаме парню, который его встретит, надо заплатить сразу, потому как он не из его, не из Вовкиного направления, и поэтому с кэшом тянуть не надо. Все адреса он, этот парень даст, и вообще по этой задрипанной Голландии потаскает, потому как у тебя ведь, Алексеев, с голландским-то просто ни хрена, а? Ага, пробормотал Алексеев. Да и с английским, наверное, та же задница? - не отставал Вовка. Алексеев рассердился, послал его подальше и для изменения темы разговора спросил: Слушай, а чего, вы в МИДе все так матюгаетесь, как прапорщики? Вовка заржал и сказал - Не, блин, там нельзя, там понты другие, это я как раз потому сейчас и отвожу душу. А потом стал рассказывать про премьера, и про то, что его матюги некоторые записывают в силу их особой красочности.

Еще по дороге позвонил на мобилу один хмырь из Питера и начал наезжать по поводу того, что Алексеевская фирма обрушивает цены на рынке полимерной пленки. Ругаться было лень, поэтому, посоветовав снизить себестоимость, он послал его в знакомое каждому русскому место и отключился. Хмырь, похоже, обиделся, потому что перезвонил и начал угрожать. Пришлось его послать в другое место, родственное первому, и перевести телефон на вибровызов. Но звонков после этого не было, а может, он их просто не заметил. Разговор этот Алексеева не взволновал, ведь если после каждого разговора, заканчивающегося словами: «Смотри, мужик, не пришлось бы пожалеть», начинать нервничать, то не то, что бабок не срубишь на кусок масла – и на хлеб не наберешь.

Всяческие формальности в аэропорту слились в какой-то поток лиц, бумажек, чьих-то сумок, чемоданов, плачущих детей, дементиозных старушек, зеленых фуражек и каких-то бесконечных объявлений о задержанных рейсах, так что, если бы не Вовка, Алексеев плюнул бы на всю эту распроклятую Голландию и поехал бы домой лечится сбереженной в холодильнике бутылкой «Смирнова». Был еще небольшой напряг, что таможня или погранцы вдруг тормознут в самый последний момент после той истории в Казахстане, но дружба в СНГ еще не дошла до единой базы данных злостных нарушителей закона о банкротстве. В итоге он благополучно оказался сидящим в салоне самолета, где и вырубился – окончательно и бесповоротно. Вовке он каких-то денег, видно, сунул – тот без своей сотни-другой зеленых не ушел бы – скорее, за самолетом бежал бы до самой до Голландии. И чего они там в МИДе такие жадные?

Заграница для Алексеева чем-то непривычным не была – первый раз он поехал со шмотками в Польшу, когда еще учился в институте, потом ездил по делам и в Лондон, и в Париж, а уж про Финляндию или Кипр и говорить не нужно – каждую зиму и лето, поэтому ничего нового он не ждал и никакого возбуждения от предвкушения знакомства с новой страной не ощущал. Разве что в этот раз он ехал совсем не по делам. Или, можно и так сказать, не по деловым делам.

Очнулся он, когда самолет заходил на посадку в Амстердаме. Самочувствие лучше не стало, во рту словно кошка нагадила, а уж про головную боль и говорить не приходилось. Как на грех, спиртное заказать в самолете уже стало поздно, оставалась лишь надежда купить что-то в первом попавшемся «такс-фри» и принять, иначе фишки-кранты. Да еще страшно раздражал нерусский лепет вокруг. Сколько Алексеев не пытался выучить хоть азы английского – ноль. Одно время даже потратил не меряно бабок на всякие модные экспресс-курсы, которые обещали научить спикать-говорить по-ихнему за две недели необременительных занятий. Однако максимум, чего он добился на этих курсах, это как-то с горя остался после уроков и долго трахал преподавательницу, европеистую даму с филфака МГУ. В институте зачеты без девчонок из группы он бы никогда не получил, а потом или компаньоны выручали, или сотрудники – пока он не смог, наконец, себе позволить иметь (во всех смыслах этого емкого слова) секретаршу Людочку со знанием английского и французского. И длинными ногами.

Человек с посольства стоял на выходе с пластиковым плакатом, на котором сухой тушью было написано «Алексеев». Посольский представлял собой типичного мидовца, то есть умненький мальчик в очках, в строгом костюме, великолепно начищенных ботинках и галстуке. Увидев владельца фамилии, он с трудом скрыл отвращение – видать, видок у меня неважнецкий, подумал Алексеев. Не поздоровавшись, он вынул из кармана две смятые сто долларовые бумажки и протянул посольскому. Тот сперва шарахнулся испуганно. Пришлось улыбнуться – через бездонную попасть похмелюги.

- Слушай, командир, не пыли. Не в Москве. И вообще поехали куда-нибудь выпить. Тебя как зовут?

- Кириллов, - сказал посольский, застенчиво-суетливо запихивая двести долларов во внутренний карман.

Они вошли в кафе.

- Ты уверен? - спросил он Кириллова.

Но можно было уже и не спрашивать. На стене кафе висела огромная фотография, на которой маленькая черноволосая девушка с огромными глазами держала в руках огромную бас-гитару. Эту фотографию – именно эту, вот это да!, только другого размера, сантиметров 5 на 5, и черно-белую, за рупь он купил в седьмом классе у Сереги Замараева – и носил в комсомольском билете, вместе с фотографией лобка неизвестной девицы, которую ему напечатал за бесплатно тот же Серега по доброте душевной. Лобок кто-то спер в армии, очевидно, с мастурбационными целями, а вот фотографию он сохранил до самого до дембеля, и она, быть может, и сейчас лежит где-то внутри стола, среди ненужных бумаг.

А на стенах кафе висели золотые диски – с названиями на английском, целый ряд. В глубине кафе располагалась маленькая сцена, за ней еще один огромный портрет девочки с гитарой – только на этот раз среди четырех очень волосатых парней. Еще в баре играла музыка – что-то смутно знакомое, но рок-н-ролл, слава Богу, не какая-нибудь рэйв-попса, и в воздухе висел запах травки – Голландия, блин, травку можно купить в любой аптеке и почти в любой кафешке, - а за столиками сидели люди и пили пиво. Люди все как на подбор – не шибко молодые, лысоватые мужики в джинсуре и кожаных куртках. Женщины же в ассортименте, то есть среди джинсовых сорокалетних с хвостиком молодящихся подружек попадались и помоложе, несколько совсем пигалиц, но тоже косящих одеждой под семидесятые – платформа, клеши, значки-пацифики, фенечки и другие дела.

Народ негромко разговаривал. На слух в баре стояла английская и немецкая речь – хотя хрен их разберет, Алексеев подозревал, что датского от голландского он вряд ли отличит.

Кириллов хотел что-то сказать, но Алексеев сделал ему знак, и посольский мальчик замолчал, немного обиженно поджав губы.

Когда они сели, выбрав столик у стены – на нем ничего не было, кроме трех не зажженных свеч в канделябре, Алексеев сразу попросил:

- Ты спроси у халдея, будет ли она сегодня. И закажи там чего…

Официанта долго ждать не пришлось. Спецодеждой работников бара явно являлись расклешенные джинсы и черная футболка с надписью HARD ROCK CAFE на спине и силуэтом женщины с гитарой на груди – у другого столика мелькнул еще один, одетый точно так же. Поверх силуэта красными буквами было написано: JANE VAN DER BEEK. Эти же слова горели перед входом в бар, их же рисовал красный лазерный луч на заднике сцены, что выглядело в полумраке и клубах дыма довольно эффектно.

Некоторое время Алексеев слушал переговоры своего переводчика и работника рок-общепита, но, услышав слово vodka, не смог удержаться и, показывая указательный палец, сообщил:

- Йес, водка, ван ботл!

- What vodka do you want, sir? – вежливо спросил официант, и Алексеев перебил открывшего рот Кириллова:

- Сэр вонт рашен водка! (*плохой. англ. – Господин хочет русской водки).

- Yes, sir! – сказал официант и сделал запись в блокнот с той же надписью JANE VAN DER BEEK.

- Слушай, Кириллов, попроси их, похавать чего-нибудь пусть приволокут – и спроси заодно, халдей этот свою записную книжку не продаст на память.

Итогом переговоров на английском было сообщение о том, что возле туалета есть прилавок-киоск, где можно купить кассеты, компакты и DVD-диски, а также сувениры и разную атрибутику, связанную с хозяйкой кафе.

Ожидая официанта, Алексеев начал было рассказывать посольскому мальчику историю каждого альбома группы «Джейн Ван Дер Бик груп», но, заметив глазах того скуку, тему свернул. Тут очень вовремя принесли еду и водку. «Gorbacheff». Алексеев взял бутылку, посмотрел на этикетку, поковырял ее ногтем, потом заглянул на дно бутылки.

- Это не водка, - радостно заявил он. – Скажи ему, что это технарь, разлитый из бочки в Кракове. Я даже знаю парня, который это делает. Янек Капуцинский его зовут. Такой козел, между прочим! Его в Липецке один парень очень увидеть хочет – чтобы башку ему отвинтить…

Видя колебания Кириллова, Алексеев взял дело коммуникации на иностранном языке в свои руки:

- Итс нот водка. Итс шит фром Поланд. (*плохой англ. - Это не водка. Это дерьмо из Польши).

Официант что-то сказал не по-русски.

- Это сертифицированный продукт… - начал Кириллов, но Алексеев перебил:

- Пусть он себе в задницу этот продукт засунет. Чухонская водка есть?

- Какая? – не понял Кириллов.

- Ну, из Чушки. Финская. «Финляндия», например. Чухна одна в Европе еще помнит, как водку делают. Сто лет в Российской империи, блин – хоть чему-то научились.

Как ни странно, нашлась финская водка, правда, пол-литровая бутылка, пришлось сгонять официанта еще за одной. На что Кириллов испуганно спросил:

- А много не будет?

- Не хватит – еще возьмем, - несколько нелогично ответил Алексеев.

Финская водка приятно разлилась по организму, еда оказалась вполне приличной, музыка отвечала потребностям души – Алексеев почувствовал редкую в последнее время легкость и расслабуху.

- А скажи мне, Кириллов, - начал он, смотря на переводчика, запихивающего в рот кусок мяса, - вот у твоего поколения есть что-то такое, чтобы цепляло и зарубало?

Кириллов ответил недоуменным взглядом.

- Я не про бабки, – добавил Алексеев. – Я вот для души. Музон там, или что-то еще такое?

- Слушай, отстань, дай поесть.

- Вот, Кириллов. Ни хрена у вас нет. А я в семьдесят шестом собрал магнитофон в радио-кружке – сейчас сам не верю, 14 лет мне было – чтобы музыку записывать. И вот знаешь, Кириллов, у меня сейчас дома «Текникс» навороченный – класса хай-энд – поверишь, стопку хрустальную перед колонкой ставишь, на половинную мощность включаешь – стопка рассыпается – а не звучит так, как тот мой уродец на лампах, вот не хватает чего-то. Мягкости нет, сочности, глубины. Колонки по штуке баксов – а того звука нет.

- Ага, - пробормотал Кириллов жуя. – В наше время сахар был слаще, снег белее, девки мягче.

- Драйва нет, - сказал Алексеев. – Когда все можно – ничего не хочешь. Мне директор школы лично клеш отрезал ножницами, падла, на общешкольной линейке. Это в девятом классе было. Я тут его встретил как-то – нищий, как мышь. Ковыляет с палочкой. Плащик серенький, шляпа молью проеденная. Думал ему пару сотен баксов кинуть – а потом решил – хрен тебе, старый идиот, собирай бутылки.

Он бы, наверное, продолжал так еще долго, время от времени отправляя стопку финской водки по назначению внутрь, но тут музыка заиграла громче, в баре зажглись огни и на сцену вышла женщина с гитарой в черных в обтяжку кожаных брюках и в черной кожаной куртке, утыканной всякими цепочками, булавками, значками и примочками. При несомненном сходстве ее и плакатов с молоденькой девушкой на стенах наблюдалась и одна существенная разница – стоящая на сцене лет на двадцать-двадцать пять была старше той, что с плакатов. Даже со своего места Алексеев видел второй подбородок, немного отечное лицо, да и затянутость в черную кожу не могла скрыть рыхловатой и оплывшей фигуры. Она что-то сказала хрипловатым голосом в радиомикрофон, закрепленный перед губами, Алексеев разобрал только: «Hello, boys and girls!»

- Привет, мальчики и девочки, я приветствую вас в этот осенний вечер, - скучным голосом перевел Кириллов, вытирая губы салфеткой.

- Не мешай, - отмахнулся Алексеев, - Дай послушать.

Сказав еще что-то, женщина ударила по струнам – и из невидимых колонок раздался резкий гитарный звук. Заиграли другие инструменты, барабан, клавишные – и женщина начала петь. Пела она под компакт-диск «минус один» – то есть с аудиотрэком без вокала.

Посетители кафе просто ошалели от радости, стали свистеть, подпевать вслух, махать руками. Кириллов смотрел на все происходящее удивленно. Между тем, в режиме нон-стоп женщина спела пять или шесть песен, при этом Алексеев каждый раз называл название песни, с какого она альбома и какая по счету на альбоме она была. Хотя говорил он это скорее всего самому себе, потому как его собеседник гонял вилкой кусок мяса по тарелке и откровенно маялся.

Закончив этот блок, женщина снова стала что-то говорить по-английски.

- У них сейчас вроде караоке будет, - сказал Кириллов, поглядывая на приканчивающего вторую поллитровку «Финляндии» соседа все более настороженно. – Кто лучше будет петь, тот потом с этой Джейн дуэтом споет «Какого цвета дождь».

- Вещь! – сказал Алексеев, - С альбома 74 года. Заглавная песня. Самая клевая у нее!

Он несколько с трудом встал, чуть не опрокинув стул.

- Ты куда? – испугался Кириллов.

- Туда, - Алексеев махнул рукой в сторону сцены. – Шоу маст гоу он (англ.* Представление должно продолжаться).

- Ты на ногах не…

- Слушай, парень, тебе платят не за то, чтобы ты меня строил. Не суетись – все будет Оу-Кей.

Так же нетвердо он пошел к сцене, куда подошли уже несколько других посетителей, большей частью мужчин. Они образовали небольшое препятствие, через которое Алексеев несколько бесцеремонно протиснулся. На недовольные реплики отпихиваемых он бормотал только:

- Раша. Ноу тайм (англ. *Россия. Нет времени).

У микрофона стоял какой-то мужик, успевший первым. Был он белобрыс, аккуратно подстрижен, довольно спортивного вида, несмотря на свой сороковник с гаком. В руке он держал напечатанный большими буквами текст какой-то песни.

- Мэн, - сказал Алексеев, - Ю кэн уэйт. Ай м фёрст (англ. *Человек, ты можешь подождать. Я первый).

Для того чтобы удержаться на ногах, он взялся рукой за стойку микрофона, что мужику очень не понравилось. Он довольно нахально оттолкнул руку, и Алексеев бы совсем упал, если бы не успел выставить другую руку. Неловко поднявшись, он посмотрел на мужика, который быстро говорил что-то на немецком и на английском, показывая на Алексеева и обращаясь к собравшимся у сцены. Из потока незнакомых слов несколько раз выхватилось «секьюрити».

- Слушай, мэн, - сказал Алексеев. – Вот это ты зря толкаешься. Я ведь по-хорошему хочу. Я, блин, этого дня двадцать лет ждал, а ты, козел, мне чего, обломать решил праздник, да?

Он снова попробовал взять обеими руками за микрофонную стойку, и снова иностранец его довольно бесцеремонно оттолкнул.

Тогда он ударил белобрысого фашиста по лицу, да так, что тот, все еще держась за микрофонную стойку, улетел в задник маленькой сцены, приземлившись на спину и мелькнув в воздухе черными лакированными штиблетами и белыми носками. Раздался стон микрофона и всеобщий женский визг.

Открыв глаза, он сперва долго не мог понять, где находится. Был он прислонен спиной к белой стене, металлическая серого цвета решетка от пола до потолка отделяла его от другой белой стены, украшенной какими-то плакатами и имевшую белую же дверь. На руках у него были новехонькие блестящие никелированные наручники. Повернув голову – что вызвало приступ головной боли – Алексеев заметил, что в своей зарешеченной половине он не один. В углу сидел негр в сдвинутой набекрень вязаной цветной и полосатой шапочке, из-под которой наружу свешивались длинные сосульки-колбаски волос – называемые вообще-то «дредами» - это одна девка в клубе ему рассказала, когда они ходили по ее просьбе смотреть какого-то нашего модного придурка-подростка короткого роста, что себе на голове точно такую же антисанитарию развел. Даже в своем тяжелом состоянии – вот чухна чертова, блин, все-таки и у них тоже водка дерьмо, - Алексеев понял, что сосед его находится в том состоянии, которое называется «полный улет» - то есть обкурившийся или обколовшийся наркотой по самые уши. Негр мычал что-то, поддерживая голову руками в наручниках, - то ли медитировал, то ли пел родные, судя по его виду, ямайские песни в стиле реггей.

- Эй, чувак! – все-таки попробовав достучаться до сознания соседа сказал Алексеев, но тот даже не шевельнулся.

То, что находятся они в местном аналоге российского КПЗ или по-народному «обезьянника», было ясно. Память понемногу возвращалась, и смутное вспоминалось, хотя и очень нечетко. Во вспоминаемом имелось много шума, драка и разнообразные правоохранительные органы.

Поняв, что от соседа ничего не добьешься, Алексеев начал осматривать стены голландского обезьянника. На стенах висели красочные плакаты, доходчиво объясняющих, как надо себя вести себя и как вести себя не надо. Для наглядности привлекались изображения детей и разных экзотических животных. К сожалению, сопровождающие надписи были на языке местном, то есть смысл их оставался неясным – хотя у одной панды в глазах был такой же улёт, как у негритянского торчка-наркомана – наверное, плакат призывал курить травку в меру.

Голова, как не странно, уже не болела, но вот пить хотелось отчаянно. К сожалению, попросить принести водички было некого – из-за двери не доносилось ни малейшего звука. То ли дело наши, родные КПЗ, с пьяными сидельцами и ментами, матерком, висящим в воздухе, все новыми и новыми клиентами с разбитыми лицами и не менее разбитыми кулаками, визжащими алкоголичками и злобно ругающимися проститутками, облеванными пьяницами и неистребимым запахом мочи. Жизнь, словом, в самом ее естестве и подлинности. Местная же стерильность напоминала скорее больницу.

Воспоминания о том, цепь каких событий привела его в это заведение, хотя и становились все более отчетливыми, но оставались досадно фрагментарными. Так, например, вспомнились голландские полицейские в темно-серых бронежилетах, долго и неумело пытавшихся прижать Алексеева к полу. Делали это они столь неумело и непрофессионально, что, будь Алексеев чуть более трезвый, он бы их всех отметелил, как два пальца – не так голландцы работали, как финны почти в аналогичной истории, приключившейся с ним в финском портовом городеТурку, когда он ехал с одним московским придурком в Германию, и они в каком-то местном кабаке ждали парома в Гамбург. Тот самый придурок решил похвастаться пистолетом, который он купил у какого-то эстонца – вынул и стал, пьяный чудак, показывать прямо в зале кабака, – и уже через пять минут в кабак ввалились финские полицейские, которые действовали жестко и умело. Ну, разве что только сапогами по лицу не били, как наши. Тогда, кстати, обошлось, хотя мог получить запрет в страны Шенгенской зоны лет на семь. Но ничего, отбазарился.

Да, менты голландские жидковаты, опыта, видать, не много, привыкли своих торчков обкуренных вязать – типа нынешнего соседа, который так и продолжал что-то петь в ритме реггей. Кстати, реггей Алексеев очень даже и уважал, и к Бобу Марли относился с уважением – сколько там у него жен было – сорок? пятьдесят? а уж детей за пару сотен - поработал мужик классно. Ну и музыка у него вполне даже нормальная, если там с девахой хорошей зарулиться в хорошее место.

Голова, хоть и не болела, но тормозила сильно, а пить хотелось все больше. Он встал и стал ходить из угла в угол. И заметил в углу под потолком маленькую белую видеокамеру, направленную так, что в ее сектор обзора попадала клетка со всем ее содержимым в виде сидельцев и страдальцев. Алексеев помахал в сторону камеры, предполагая быть замеченным каким-нибудь дежурным или специальным присматривающим.

После получаса мучительного ожидания, сидения на корточках, наблюдения за уехавшим и ушедшим в мир наркотических грез ямайско-голландским наркошей, хождений из угла в угол и размышлений о том, что родная антисанитария ментовского телоприемника как-то человечнее, чем бездушная евростерильность голландской полиции, - Алексеев вдруг услышал звук открывающейся двери, расположенной напротив – и в комнату вошла целая куча людей. Среди них были: Кириллов в своем неизменном черном костюме и галстуке, несколько полицейских в темно-серой униформе и пилотках, и, как это не удивительно, хозяйка заведения, в котором все и началось, то есть сама Джейн Ван Дер Бик. Только на этот раз одетая не в черную обтягивающую кожу, а в строгое черное пальто почти до земли, черную шляпу и черные перчатки.

Кириллов сразу подошел к решетке, мельком взглянув на никак не прерывавшего свой гагаринский полет туземного наркомана.

- Тебя вытащили, миссис Джейн написала заявление, что не имеет претензий и покроет за свой счет все претензии от посетителей. Если они будут.

Один из полицейских начал бубнить что-то по-голландски. Фраза получилась длинная и с какой-то даже Алексееву понятной официальностью, что и подтвердилось, когда Кириллов начал переводить.

- Согласно решению комиссии по делам иностранцев ваше разрешение на временное пребывание в качестве туриста в Королевстве Нидерланды аннулируется на основании статьи 89 параграф 16 статья 44 закона об иностранцах, и вы обязаны в течение 24 часов покинуть нашу страну.

- С каких это пор Голландия стала твоей страной, Кириллов?

- Положено так. При официальном переводе. Переводчики переводят от первого лица.

- Первого, второго… И за что они меня? Я че, сильно хулиганил?

- Ну, знаешь, посетителям и секьюритям морды бил, полицейским, спецподразделение пришлось вызывать по борьбе с терроризмом. Скажи спасибо, что никому не сломал ничего.

- Да выпивши я был, - оправдываясь, сказал Алексеев.

Голландец сказал что-то и протянул какую-то бумагу и ручку.

- Нужно расписаться, что ты ознакомлен, и что у тебя нет претензий.

Алексеев поставил закорючку.

- У вас есть деньги на билет, чтобы покинуть пределы Королевство Нидерланды? – снова перевел Кириллов.

- Если эти фашисты голландские баксы не спионерили, то должно хватить. На «Визе» чего-то было – если не потерялась.

Кириллов сообщил, что все вещи будут возвращены в целостности и сохранности – в том числе и паспорт гражданина РФ. Последнее было радостью и для самого Кириллова, потому что отправлять домой человека со справкой вместо потерянного паспорта с визой – удовольствие ниже среднего. Был как-то у Алексеева приятель, уехавший заниматься дайвингом, то есть нырянием, в Египет, и умудрившийся, в условиях мусульманских строгостей на алкоголь, по большой пьяни потерять паспорт и все деньги – и ко всему прочему, местному нашему посольству, кроме доставшейся и совершенно не нужной им головной боли в виде соотечественника без копейки денег и документов, - пришлось еще в последний момент уже в аэропорту на посадке доказывать, что мужик не израильский шпион – подозрительный шнобель приятеля Алексеева, видать, навел египетских погранцев на такие мрачные размышления.

- Тут в общем такое дело, - сказал, немного помявшись Кириллов. – Эта миссис Джейн, - скажи ей вообще спасибо, а то бы получил полгода местной тюрьмы - она приглашает тебя к себе в гости. До отлета самолета. Ты только не сотвори опять чего, а?

Алексеев посмотрел на Джейн Ван Дер Бик. Та, почувствовав, что речь идет о ней, улыбнулась и помахала рукой в черной перчатке.

Дом бывшей звезды глэм-рока семидесятых был не таким уж и навороченным – по московским меркам. Видал Алексеев дома и покруче – да и в свою собственную квартиру ту же Джейн он бы даже запросто пригласить не постеснялся – ну, само собой, если, конечно, девки бы в нем порядок сначала навели.

Лестница вела на второй этаж, где были, судя по всему, спальни, а в полуподвале – куда вела другая лестница из гаража, располагалась довольно приличная студия звукозаписи – хотя в этих делах Алексеев не разбирался, но всяких фишек, лампочек, кнопочек хватало.

Хозяйка дома устроила экскурсию по своему дому сразу, как привезла его на своей маленькой машинке («а машинка могла бы быть и пошикарнее») из аэропорта, где он купил билет до Москвы в первой попавшей авиакомпании – голландцы ни денег не украли, ни карточку «Виза» не посеяли – при этом говорила она с ним с самого начала односложными и простыми словами и фразами – It ' s my kitchen . My living room .(*Это моя кухня. Моя гостиная) – и Алексеев чего-то даже понимал – процентов на тридцать-сорок.

Экскурсия по апартаментам закончилась, когда они дошли до « It ' s my bathroom ». (англ. *Это моя ванна.) Джейн молча включила сложное сантехническое устройство, из которого в просторную ванну светло-зеленого цвета брызнула горячая вода, тут же начавшая обрастать толстой шапкой пены. Алексееву протянули сложенное толстое мохнатое полотенце и халат:

- Police . It was dirt y . Please, have a bath. ( англ. * Полиция . Это было грязно. Пожалуйста, прими ванну.)

Идею, вложенную во фразу, которую голландка хотела донести до него, он понял. Несмотря на то, что в местном полицейском участке было почище, чем в отечественной операционной, какую-то послеалкогольную загрязненность на себе Алексеев чувствовал и от предложения не отказался. Горячая вода – и не простая, а с каким-то привкусом соли и ароматизатора – сняла и остатки похмелья – правда, пить захотелось еще сильнее. Отмокнув, помывшись и вытершись насухо, он одел на голое тело чуть великоватый халат и вышел из ванной. Через коридор доносились тихие звуки музыки («Радуга в твоем окне», 1977 год, последний номерной альбом», автоматически мелькнуло в голове). Алексеев пошел на звуки музыки.

В гостиной (« It ' s my living room ») был полумрак, на журнальном столе горела свеча, там же стояла бутылка алкоголя и какая-то закуска. Джейн – уже переодевшаяся то ли в вечернее платье, то ли в ночную рубашку, полусидела-полуутопала нога на ногу в большом диване черного цвета. В руке она держала бокал.

- Hi, my sweet Russian friend! Sit down and tell me about you ! (англ. * Привет, мой милый русский друг! Садись и расскажи о себе!) – она сделала приглашающий жест на свободное место рядом с собой и одновременно на второй бокал на столе.

Алексеев взял бокал и опрокинул содержимое внутрь. Что-то очень крепкое вошло в организм, словно вода в губку. Мир на мгновение замер, словно засомневавшись в необходимости двигаться дальше.

- Вот? Вот из ит? (англ. * Что? Что это?) – ошарашено спросил Алексеев чувствую себя так, словно он по ошибке хватанул чистого спирта или денатурата – был в его жизни такой эпизод во время службы в частях ПВО в поселке Горелово Ленинградской области.

Джейн засмеялась.

- It ' s absinthe . (англ. *Это абсент).

Как ни удивительно, он узнал слово и даже вспомнил – почти потухающим сознанием, - что штука эта, которую он называл «абсент», не зная точно, на какой слог точно ставится ударение, в этом году вошла в моду среди тех, кто посещает модные тусовки и любит растопыривать пальцы веером, показывая свою крутизну. Особенностью напитка была его невероятная крепость и настой на травах, дающих эффект, близкий к наркотикам-колесам – то есть улет и отъезд. Но пробовать это на себе Алексееву не доводилось.

- Пить. Дринк! – взмолился он.

Джейн снова засмеялась и налила ему стакан апельсинового сока. Сказала что-то по-английски, но тут уже Алексеев не понял ничего, поэтому просто взял стакан с соком, опрокинул внутрь, налил сам себе второй и отправил туда же. Огонь в желудке нехотя затих, чего нельзя было сказать о его способности воспринимать окружающую действительность.

Дальше они занимались сексом – так, как он никогда и ни с кем не занимался, - молча, забыв обо всем, не слыша ее стонов и почти не видя ничего – только ее лицо, которое было уже не ее лицом, а лицом двадцатилетней девчонки с огромной бас-гитарой на обложке первой в жизни СВОЕЙ виниловой пластинки, купленной за сороковник у знакомого фарцовщика Гоши Садецкого, - а кончив, он рассказывал ей – по-русски, по-русски, само собой, - как слушал ее песни двадцать лет назад, и что он слышал в ее голосе, и что он слышал в звуках ее песен: страны, которых он никогда не увидит, цвета и краски, которые у них украли эти козлы вонючие, людей, от которых их отделяла пропасть, этими козлами выкопанная. Про их школьную рок-группу «Большая Медведица», где он стучал на самодельных барабанах, хотя страдал полным отсутствием чувства ритма – да и слуха вообще. Про то, как на ночном дежурстве в армии поймал на какой-то западной волне ее песни и заставил салажонка-радиомеханика включить ретрансляцию по всей сети радиорелейной связи корпуса – и чуть не загремел за это в дисбат. Он читал ей стихи, которые они пели на гитарах во дворах и подьездах на мотивы ее песен, он пытался петь ей ее собственые песни – не обращая внимания на то, что играла стереосистема, пил похожий на денатурат абсент, плел какую-то чушь про гастроли, которые он вполне может организовать ей в Москве, и обещал ей феноменальный успех, потому что не все они, те, кто ее помнит, и у кого есть сейчас деньги, сдохли от водки и наркоты или были убиты – молодыми в Афгане, или когда решались вопросы с собственностью и контролем за участки рынка - а она молча слушала его, улыбаясь, и следила только за тем, чтобы он не забыл надеть очередной презерватив, и он снова сливался с ней, и снова видел ее молодое лицо и тонул в ее глазах, и после, кончив, он снова начинал говорить, и говорил, говорил, говорил, зная, предчувствуя, что все закончится когда-нибудь и уже ничего этого не будет и никогда не повторится.

Джейн вместе с Алексеевым вышла на улицу, где в такси уже сидел изошедшийся от ожидания Кириллов.

- Thank you , kid ! – несколько игриво сказала Джейн и легко поцеловала его в щеку. – You was great ! (англ. *Спасибо, малыш. Ты был великолепен!)

Она провела по его щеке пальцем. Алексеев представил сцену со стороны - полноватая женщина за пятьдесят с мешками под глазами, одутловатым лицом рядом с моложавым еще сорокалетним мужчиной («Киркоров, блин, нидерландский!») - ему стало неловко, и он пробормотал что-то невнятное.

Джейн не стала дожидаться, пока он сядет в машину, и исчезла за дверью.

- Поехали, поехали, - сказал нетерпеливо Кириллов. – Мы уже начинаем опаздывать.

В аэропорту, уже после регистрации билета за стойкой « Check - in », Кириллов взял еще несколько мятых стодолларовых бумажек – не так суетливо, как сутки назад, при встрече. И в лице у него даже появилось выражение какой-то теплоты и дружелюбия – возможно, от того, что до отлета самолета, унесущего Алексеева прочь из Королевства Нидерланды, осталось всего десять минут.

- Привет Смирнову передай! Ну и вообще – Москве, Расее…

- Да брось ты фуфло толкать, – хмуро, но беззлобно сказал Алексеев. – Патриоты, блин…

- Зря ты так, - чуть наигранно обиделся Кириллов. – Иногда такая тоска тут в этих гребаных Нидерах сидеть – скука смертная.

- Ну так езжай в Москву. Там жизнь кипит, денег море, девки…

- Ну а ты тогда чего сюда приехал? Из-за этой? – он тут же торопливо добавил, словно испугавшись, что ляпнул не то: - Нет, я понимаю, конечно…

- Ничего ты, Кириллов, не понимаешь. Чтобы понять, нужно было родиться в другое время и в другом месте. Ладно, бывай, мне еще пиво надо купить. Абсент гребаный!.. – выругался он в сторону.

Они крепко и почти по-дружески пожали друг другу руки, и Алексеев зашагал к зоне таможенного контроля.

- Эй, Алексеев!

Тот оглянулся. Кириллов, казалось, на секунду замялся.

- Слушай, она мне сказала, - когда тебя из полиции забирали – что ты уже третий в этом году такой – из России.

Алексеев подумал секунду, пожал плечами, повернулся и пошел дальше.

После того как самолет благополучно приземлился, пройдя через пограничников и таможню, затем оказавшись в полутемном вестибюле Шереметьево-2, он не заметил, как сидящий среди разного уезжающе-встречающего народа молодой парень в черной кожаной куртке достал из кармана мобильный телефон. Не мог он услышать и то, что тот сказал в него, набрав номер, всего два слова: «Приехал. Встречайте».

Поэтому Алексеев взял банку «Хольстейна» в вестибюльной кафешке, вышел из здания аэропорта, сел на первого попавшегося левака и поехал домой, даже не пытаясь торговаться, хотя сумму шофер сказал некислую. По дороге домой Алексеев вдруг улыбнулся и подумал: «А все-таки я переспал с Джейн Ван Дер Бик. Ну, дела!»

Коувола, Рощино, Гатчина 2002.

Вернуться