АЛЕКСАНДР ДЕМЬЯНОВ
Elämän kautta laulaen / С песней по жизни
Очень личное:
Выбор
Когда человек поступает не по совести, дьявол смеется за его спиной.
Старая пресвитерианская поговорка.
День начинался с такого же ощущения пустоты и своей ненужности, как и вчерашний, и позавчерашний – и как много-много дней в прошлом. И каждый раз Коренев, лежа в кровати и слушая дыхание женщины, которая была его женой, думал – когда же это случилось. Когда случилось так, что он перестал испытывать радость от каждого начинающегося дня, когда он перестал чувствовать, что именно сегодня в его жизни произойдет что-то необыкновенное.
Может быть, когда родился Антон – хотя и грех было так думать – и начались одна за одной бесконечные болезни сына, – и долгие ночные сидения рядом с ребенком, потому что врачи в один голос сказали, что в этом возрасте и с этими послеродовыми осложнениями главная угроза для мальчика – асфиксия, удушье во сне, и поэтому они с Натальей делили ночи пополам, а утром и она и он чувствовали себя недоваренными рыбами, и планы пойти учиться на вечерний все откладывались и откладывались – пока не умерли окончательно. И в смысле карьеры осталось только перейти с пятого разряда на шестой, но этот гад, начальник смены, каждый раз обходил его, намекая, что надо бы еще поучиться – хотя бы в вечернем техникуме, – а потом случился этот плешивый придурок с родимым пятном, и хотя поначалу вроде даже стали платить неплохо, но потом деньги стали еще быстрее превращаться в бумажки с ноликами, а потом и вообще стала никому не нужна продукция, производимая их заводом – потому как исчез СЭВ, а за ним постепенно и заказы Минобороны.
И началась тоскливая борьба за выживание, очереди, отоваривание карточек, а потом – когда карточки исчезли, зато все стало стоить сумасшедшие деньги, началась пахота – мелкие и крупные халтуры, ремонты машин, какие-то оградки для кладбищ, ворота для гаражей, – старое руководство завода работникам не платило, но хоть позволяло подхалтуривать – точнее, закрывало на это глаза. И то один, то другой из их компании находил приличное место и сваливал с завода, и каждый обещал помочь устроиться и ему, Кореневу, но как-то так случалось, что дальше обещаний не шло, а со временем и дружба растаивала, а с завода он хотел уйти каждый день и все время говорил себе – «В понедельник пишу заявление» – но куда идти – работы Коренев не боялся, но ведь надо еще уметь и бабки получать за свою работу, а он не умел, ему было стыдно торговаться, и он брал то, что дают, а давали мало. Завод же казался последним надежным местом в этой беспокойной жизни, – даже когда старое руководство молча исчезло, а в их кабинетах нарисовались новые хозяева, хорошо одетые молодые ребята, приезжавшие на работу на серебристых машинах и не выпускавшие мобильных телефонов из рук.
И завод даже начал что-то делать, не сравнить, конечно, с советскими временами, но время от времени приходили заказы, и деньги опять стали давать – хоть и маленькие, но без задержки. Хотя Наталья все равно ворчала и все тыкала ему своими подружками, чьи мужья гребли деньги лопатой, возили жен и детей в Анталию и на Кипр, летом жили не в душном и пыльном городе, а строились на шести и более сотках – и вообще, были Настоящими Мужиками. А обиднее всего было, когда она обзывала его неудачникам, иногда – с чтобы побольнее – «лузером», словечком, которое она подцепила из какого-то американского фильма.
А сама Наталья вдруг – очень быстро – изменилась, обрюзгла, бессонные ночи, видать, не прошли даром, и Коренев даже забыл, когда они последний раз имели то, что называется интимом.
Но ведь было, было когда-то, думал Коренев, беспокойно ерзая на кровати. Он вспомнил, как они – только-только познакомившись – хотя нет, у них уже была ночь вместе, – да, точно, после дня рождения, – так вот они пошли всей компанией на футбол, и Наташка – она была в обалденно короткой кожаной юбке и не менее обалденной футболке, – сидела рядом с ним и орала вместе со всеми: «Зенит-чемпион!», и мужики вокруг смотрели на нее, и в глазах у всех у них было написано: «Везет кому-то иметь такую девчонку», а Коренев сидел рядом с ней, и он-то как раз был парнем этой самой девчонки, и ему казалось, что впереди только счастье и радость.
И когда они ездили в Таллин, который тогда был с одной буквой «н», и он нес ее на руках по маленькой улочке в Старом Городе, и люди невольно улыбались, глядя на них – молодых, красивых и влюбленных.
Алоиз поднял палец и сказал:
— В таможенной службе нечего делать пьяницам, любителям брать взаймы, картежникам и иным людям, ведущим аморальный образ жизни.
Его собеседники – Франц Бельмайер и Густав Хоссль – одобрительно закивали. После рабочего дня компания сослуживцев по городской таможенной палате заходила в таверну к старику Розенфельду, который всегда придерживал по вечерам в конце недели их любимый столик в глубине зала, где можно было без спешки выпить кружку-другую хорошего пива, не беспокоясь, что какие-нибудь юные наглецы будут раздражать громким визгливым смехом или, того больше, напротив сядет какая-нибудь безродная чернь, которая не знает, что такое уважение к важному государственному служащему, да и что такое уважение к чему-либо вообще. Закончив свои дела в таможенному управлении и сидя за своим любимым баварским, трое друзей, из которых Алоиз считался вне всякого сомнения самым авторитетным, обсуждали последние новости, принесенные почтой из Вены – ведь, будучи таможенниками, они узнавали первыми в их городе все самые последние новости как Империи, так и заграницы, не считая, конечно, этого гордеца Лео Кнопфа, который вечно ходит с важным видом лишь только потому, что после обеда, запершись на два замка, перлюстрирует корреспонденцию, при этом, как не раз подозревали друзья, его волнуют больше не заговоры анархистов с их адскими машинами или коварные происки панславистов – да и откуда тем и другим взяться в тихом и спокойном Бранау-на-Инне, а то, что пишут молоденькие барышни из учебного заведения фрау Кестер своим кавалерам в гвардейский полк, что стоит в городке за рекой, да сами гвардейцы своим любовницам и дамам полусвета в Вену.
Алоиз, кроме того, немало поездил по стране, но только не по причине неуживчивости или снедаемым этим модным современным чувством, что называется l a soif des changements, или жажда перемен, а в силу стремления принести как можно пользы родной службе и расширить свои профессиональные навыки. Ведь, по правде говоря, невзирая на то, что происхождением своим похвастаться он не мог, тем не менее добился он того, чего многие из тех, чьи фамилии записаны в книги Геральдической палаты Императорского регистра, вряд ли бы добились без протекции и родственных связей.
Алоиз с друзьями допоздна у старины Розенфельда не засиживался. Обсудив как текущие новости, так и ветры, дующие сверху – перспективы карьерного роста или, наоборот, карьерного падения чиновников, составляющих сливки Бранау-на-Инне, - трое колег и друзей расходились по домам, пожелав друг другу приятных выходных. В эту пятницу путь Алоиза, однако, лежал не домой, где ждала его Клара, супруга и хозяйка дома. Более того, и Франц Бельмайер и Густав Хоссль, и все другие служащие таможенной палаты очень бы удивились, узнав, куда лежал путь старшего советника.
И ведь не скажешь, что Коренев человек слабый или неудачливый. На работе его уважали, и были женщины и тогда, когда он еще не женился, и потом, которые не отказались бы от его внимания – да вот Кореневу это казалось не нужным. Любил он больше всего тишину, посмотреть хороший фильма по телевизору – правда, сериалы южно-американские он на дух не переносил, никакие. Наталья как-то сказала про свою подругу, что она с мужем по вечерам вместе смотрит очередную серию из жизни всех этих смутно запоминающихся Марий и Хуанов Альбертов – а потом еще долго обсуждают очередные перипетии из жизни персонажей. Они тогда поссорились – не в первый и не в последний раз, потому как Коренев неожиданно в сердцах сказал, что он эту дрянь за деньги бы не стал смотреть, потому как это совсем для тупиц.
«Я тупица?! Ты это хотел сказать?!» - и понеслось на два часа: «умник нашелся!», «если ты такой умный, где твои денежки!», «интеллигент доморощенный!», «господи, ну угораздило же меня найти из всех уродов самого уродского!»
Коренев не обижался – слыхал он от нее выражения и похлеще, единственное, чего он не понимал, зачем она все это говорит, зная, что как следует ответить – или уйти, тем более, - Коренев все равно не сможет, потому как и Антона любил, и потому, что без тех, пусть и небольших денег, что Коренев приносил домой, Наталье с мальчишкой было бы не протянуть. А Коренев, хоть и сам не считал себя образцом добродетели, но стыдился даже мыслей о том, что взять бы да развестись, да попробовать, пока не поздно, устроить жизнь по другому.
Раз – всего раз, когда на заводе праздновали в конце сентября День машиностроителя и в столовой заводоуправления по этому поводу был довольно шумная и веселая гулянка, Коренев расслабился – и, провожая технолога Катьку Семенову – она потом ушла в совместное предприятие – зашел к ней и даже оказался с Катькой в постели.
Позже, от Юрки, он услышал, что мужики или вообще никогда не изменяют женам, или изменяют больше, чем раз. Чтоб один раз – такого не бывает. Но значит и тут Коренев представлял собой редкостное исключение, потому как совесть его после этих двух часов с Катькой мучила с год, а перед Натальей он чувствовал не просто себя виноватым, а преступником и негодяем, – хотя уже тогда жили они нескладно, и те немногие разы, когда Наталья позволяла себя ему, были скрее из жалости к беспокойно ворочающемуся и не спящему мужу, чем по желанию страсти.
Герда открыла дверь и сразу, не закрывая дверь, обняла Алоиза.
- Ну что ты, что ты, – поморщился он, – а если увидят.
- Пусть видят!
Каждый раз, когда она видела его – даже после самого короткого расставания, – она так радовалась, что он не мог не испытать легкого тщеславного чувства – даже если он и не одобрял таких открытых проявлений эмоций, считая их недостатком воспитания.
- Алоиз, ты не хочешь поесть?
- Нет, нет, Клара сегодня делает что-то праздничное, пусть малышка не расстраивается из-за того, что я потерял свой аппетит по дороге домой.
- Ну, тогда бокал вина, да, милый?
Алоиз кивнул.
Они прошли в столовую, куда Герда тут же принесла бутылку мозельского и два бокала. По тому, как она шла, по выражению ее лица, по горящим глазам он понял, что она хочет сообщить ему что-то радостное – и он невольно насторожился, потому что Герда, – хотя он и любил в ней непосредственность и откровенность, – иногда пугала его непредсказуемостью своих поступков.
Выпив бокал вина, он сел в старое кожаное кресло – любимое свое место, а Герда села рядом на маленький пуфик и положила голову ему на колени. Так они любили сидеть подолгу, и он рассказывал ей всякие забавные случаи, произошедшие днем, новости, услышанные от курьеров и от прибывших из столицы чиновников, и она слушала все это с серьезным выражением лица, не перебивая, и иногда он задумывался – слышит ли она, или ей просто хватает слышать звук его голоса, и, если бы он вдруг начал бы наизусть читать ей циркуляры и предписания, каждый день поступавшие из Имперской таможенной палаты, она все равно бы так же жадно и преданно ловила каждое его слово, пристроившись к его коленкам, словно котенок.
Но в этот раз он сразу увидел, что она хочет сказать ему что-то важное, и только привычка и правило выслушивать сначала Алоиза сдерживают ее. И он, прервав себя на полуслове, ласково улыбнулся ей и сказал притворно-сердито:
- Ну говори, говори, я же вижу, что у тебя что-то на уме!
Она засветилась от радости, встала, обняла, чуть наклонившись, сидящего и сказала ему на ухо:
- Алоиз, я получила письмо из Вены. Помнишь, я три месяца назад ездила на прослушивание. Ты еще сказал, что это формальность, и без хороших связей и протекции меня не зачислят. Так вот, меня приняли в театр! В труппу Венского королевской оперы! Вы ошиблись, господин старший советник!
Она показала ему язык и поцеловала в щеку.
Он, улыбаясь, осторожно убрал ее руки.
- Важная новость. Ну-ка расскажи, откуда ты это узнала.
- Я получила письмо. Алоиз, я не верила сама. А уж когда вспоминала этих важных господ на прослушивании… и там было столько других претенденток… И вдруг – сегодня – приходит ответ. И там написано…
Она выпорхнула в соседнюю комнату и принесла письмо – написанное на роскошной гербовой бумаге, с императорскими вензелями и водяными знаками. Алоиз взял его в руки, прочитал внимательно.
- Хор? Сезонный ангажемент?
- Ну конечно, они же должны меня сперва посмотреть.
- Тут написано, что сбор труппы через месяц.
- Да! Да! Я завтра же начинаю паковать вещи – потому что нужно еще найти квартиру в Вене.
- А если дирекция не продлит?
- Алоиз, такого не может быть. Я же такая талантливая, ведь так? Ну скажи, скажи же, что через год меня возьмут в постоянную труппу – и я буду играть главные роли, скажи, скажи! Ну!
Она кокетливо посмотрела на него.
Алоиз осторожно пожал плечами.
- Подожди, подожди, ну нельзя же вот так. Ведь ты меняешь постоянное место и постоянный заработок на очень неопределенную перспективу.
- Алоиз, милый, все будет хорошо, вот увидишь. Я буду стараться, я очень старательная, ты же знаешь, меня не могут не оставить. И… Ты тоже без труда получишь должность в Вене. Ведь мы поедем в Вену вместе, да, милый?
Сказав это, она бросила на него осторожный взгляд, и снова положила голову на его колени.
- Погоди, – он встал, осторожно убрав ее голову. – Дорогая, ты не понимаешь, что такое чиновничья служба.
Он начал нервно ходить по комнате, а она продолжала сидеть на своем покрытом бархатом пуфике, смотря снизу вверх на его лицо.
- Неужели ты – взрослая и разумная женщина, не понимаешь, что чиновник не может взять и вот так – только по своему желанию – перевестись в столицу, в Вену, где находятся все министерства, где живет Император и кронпринц и Кабинет министров, где на каждое место в любом – повторяю – в любом ведомстве, – десятки претендентов, где все решают протекция, родственные связи, где я, даже я – лишь провинциальный служащий – пусть и достигший определенного ранга, конечно, но в Вене – в Вене нужно еще кое-что другое, начиная с дворянства и кончая…
Он не договорил. Это было самое больное место – и он знал, что как он не старайся, но никогда ему не войти в мир людей, отмеченных по праву рождения принадлежать к другому сословию – и даже если в кабачке у старины Розенфельда Алоиз иногда и ворчал по поводу современного дворянства – особенно после того, как этих мадьярских выскочек уравняли в правах с настоящими дворянами-немцами, – но он прекрасно понимал, что только наличие этого сословия людей избранных от рождения – начиная с Императора и кончая последним гусаришкой-корнетом где-нибудь на Богом забытой балканской границе – только это удерживает империю от распада, от хаоса, от растворения в славянском море или растаскивании нахальными и жадными соседями, которые только и ждут, чтобы урвать от Империи какой-нибудь лакомый кусочек.
Юрий Ильич по кличке Борода был единственным человеком, которого Коренев мог бы назвать своим другом – если бы не чувствовал, что уйди он завтра с завода – Борода даже не заметит его отсутствия. Когда Коренев оставался работать дежурным по ночам, он обычно сидел всю ночь в вахтерской у Ильича, а не у себя в маленькой комнатке на втором этаже – и в тех нечастых случаях, когда он требовался в цеху, ночная смена звонила сразу вахтеру – «Коренева в цех! »
А потом, когда завод встал, заказы военных кончились, СЭВ распался, а такие же заводы в России враз оказались в точно таком же положении, Коренев частенько посиживал у Бороды и днем. Она ставили чай, делали бутерброды, изредка покупали и пива – а вот водкой, кстати, оба не увлекались и позволяли себе лишь по праздникам.
Борода писал что-то в толстых тетрадках по 96 листов, целая груда которых лежала на полке. Раз Коренев – когда вахтер пошел куда-то во двор разбираться с машинами кооператоров – склады директор завода сдавал за приличные деньги каким-то бритоголовым молодым людям в турецких кожаных куртках и спортивных штанах – посмотрел одну из тетрадок – любопытство не порок, а большое свинство, само собой. Вся тетрадь с первого до последнего листа была исписана какими-то мыслями и рассуждениями обо всем – от теории относительности Эйнштейна до текущих политических событий. О том же самом Борода и говорить мог часами – перескакивая с одного на другое, часто меняя с течением времени свои точки зрения на противоположные – но упаси бог сказать ему об этом.
Образования у него не было – чем он сам даже гордился, обзывая интеллигенцию вообще и заводских инженеров в частности умниками, образованщиной и интеллектуальными засранцами. Те, правда, платили ему той же монетой – главный инженер Новосельцев как-то обозвал его – когда Борода что-то там не углядел на своем трудовом посту – философом-Домарощинером с начальным образованием. Так ли это, или не так – насчет начального образования, – Коренев не знал, но в самом деле многие люди, поначалу часами просаживающие в вахтерке у Юрия Ильича, со временем отдалялись от него и потом, услышав его фамилию, крутили пальцем у виска: «Шизик».
А вот Коренев относился к нему спокойно, хотя и сам замечал иногда в его рассуждениях нестыковки и натяжки, а то и вовсе чистый бред, но все равно Юрия Ильича любил – может, потому, что других друзей у него не было, а в компании с вахтером, слушая теории о том, что прошлого на самом деле нет, как и будущего, и чем далее прошлое, тем более оно более статистическое, то есть, нормальным языком – возможно, что Древнего Рима и Древней Греции на самом деле не было, как утверждает какой-то академик, как равно возможно и то, что они существовали на самом деле – 50 на 50, орел или решка, или про то, что вся перестройка – это коварный план умирающего Андропова, чтобы получить в страну побольше американских компьютеров, которых в СССР не умели делать, а Запад продавать отказывался, или про то, что НЛО – это испытания секретных приборов тайного мирового правительства, которое скоро выступит на сцену под маской пришельцев, или про то, что на Марсе нашли огромное лицо, высеченное из камня, которое смотрит точно на Землю, и на этом лице четко видна слеза, – слушая все эти вещи, Коренев забывал про всякие свои невзгоды и неудачи в семье, или, точнее, все это казалось уже совсем незначительным и далеко не самым главным в жизни. При этом он не испытывал желания взять в библиотеке книги на данную тему или посмотреть статьи в журналах – не хватало и времени, да и мозгов, как он честно признавался самому себе.
Еще и потому Кореневу нравилось общаться с Бородой, что тот мог давать вопросы на любой ответ, и хотя ответы эти могли казаться иногда слишком фантастическими, это были какие-то ответы, так как любой другой человек, спроси его в лоб: «А зачем мы вообще приходим на этот свет?», только бы покрутил пальцем около виска, а Юрий Ильич, не задумываясь, даст длинный и обстоятельный ответ. Кстати, именно на этот вопрос, заданный когда-то Коренев уж совсем в плохом настроении – что-то дома пошло ну уж совсем хреново, и впервые подумалось о том, а зачем вообще коптить небо, – на этот вопрос вахтер рассказал целую лекцию про то, что у каждого человека есть свое предназначение, только не каждому дано его понять. В случае с историческими личностями все понятно – но что касается маленьких людей, или простых людей, то тут все гораздо сложнее. Может быть, твое предназначение уже давным-давно совершилось, да вот только ты даже об этом не узнал. Как так, не понял Коренев. Положим, отвечал Борода, ты наступил на ногу в трамвае человеку, который из-за этого разозлился, и, будучи в расстроенных чувствах, не познакомился в этот день с девицей. Поэтому, придя на работу, он не отвлекался мысленно, мечтая с этой девицей переспать, а так как работает он на ядерной электростанции в Сосновом Бору, то он из-за этого не сделает в тот день фатальной ошибки, из-за которой погибнет Питер, пол-Финляндии и пол-Эстонии. То есть ты спас сотни тысяч человек, а может и миллионы – а сам даже об этом не знаешь. Как и том, что ты свое предназначение выполнил. Что-то мудрено, подумал тогда Коренев. Впрочем, для Бороды это было обычно.
Он познакомился с Гердой на вокзале – совершенно случайно, она приехала в город на работу, ее пригласили преподавать музыку и пение воспитанницам фрау Кестер – и для нее это была очень даже приличная работа, потому что, как Алоиз узнал позже, когда между ними возникло то, что называется роман, ей приходилось работать и просто певичкой на эстраде и выступать в маленьких труппах, гастролирующих даже в Праге или Будапеште, что уже само по себе было не самой лучшей рекомендацией.
Он увидел ее – с нелепыми чемоданами и коробками, бессильно озирающуюся в поисках извозчика – в большой темной шляпе и черном дорожном платье – и вдруг сердце его словно провалилось куда-то – и он понял, что если он не познакомится с этой женщиной, он себе этого не простит.
Ему даже не стало страшно этого чувства – потому что оно было настолько приятным, что он не испытал никаких сомнений, подойдя к ней и, галантно приподняв форменную фуражку, сказав: "Мадам, мне кажется, я бы мог помочь вам".
События, могущие показаться кому-то пустяковыми, приобретают для участвующих в них иногда настолько большое значение, что трудно даже понять, почему.
В это утро Коренев – как всегда хмурый, без аппетита съел свой завтрак, оделся, постоял на пороге секунду, думая, не сказать ли что-нибудь Наталье, которая только проснулась и прошла мимо него в туалет, – но слова, как обычно, не пришли, и он молча вышел из дому. Спускаясь по лестнице, он уже думал про то, окажутся ли верными слухи о том, что какая-то богатая нефтяная сибирская фирма заказала их заводу новое оборудование, и если да, то как это отразиться на зарплате, – зная нравы нынешних хозяев завода, могло статься так, что и никак не отразиться, хотя это было бы уж совсем беспределом, машины у этих гадов сплошь крутые иномарки последних моделей, а как работягам подкинуть зарплату – не дождешься. Вон у Тихомирова мать умерла – сорок лет на заводе проработала, всю блокаду у станка стояла, на пенсии полы в цехах мыла, а как Володька подошел к начальнику цеха – насчет матпомощи, похоронить-то сейчас немало денег нужно, – так этот козел только скривился и сказал: «Это было другое время». Тихомиров плюнул и даже не стал просить те копейки, которые профком мог дать – сотню или две.
А на улице между тем случилось то, что бывает в Питере крайне редко – теплая и ясная погода, и воздух был пропитан не смогом и сыростью, а острым запахом весны – Коренев даже чуть не споткнулся, выйдя из подъезда на улицу. И эта неожиданная весна вдруг изменила всегдашний хмурый ход его мыслей, и он вдруг почувствовал желание расправить плечи и улыбнуться. «Живем, блин!»
Посмотрев на часы, он увидел, что нужно, однако, прибавить темп, потому как опаздывать было нельзя – уже два месяца на проходной стоял хитрый прибор, купленный в Финляндии, куда каждый работяга, приходя на завод, вставлял личную карточку, и в конце месяца все опоздания или ранние уходы с завода распечатывались на листок бумажки. Народ прибор ненавидел и строил планы привести его в негодность, однако начальство сказало вахте, что та отвечает за работу прибора лично, поэтому вахтеры зорко бдили, чтобы какая-нибудь диверсия не учинилась.
Так что – хоть и хотелось пройтись по весенним улицам и подышать редким в городе чистым воздухом – а надо было идти на трамвай. Что Коренев и сделал.
На трамвайной остановке никого не было, кроме одной женщины, нетерпеливо всматривающейся в сторону моста – откуда родная «двойка» должна придти.
То, что в это время на остановке находились только они двое, явно противоречило всему привычному ритму жизни – потому что хоть и ушли в прошлое те времена, когда сотни тысяч – а то и миллион ленинградцев примерно в одно и то же время одновременно, большей своей частью на общественном транспорте, отправлялись на свои рабочие места – на заводы, в конторы, НИИ, магазины, учебные заведения и так далее, – но все равно и сейчас в это самое время народу на трамвайной остановке следовало находиться несколько больше, чем находилось.
И тут Коренев вспомнил – блин, мост же закрыт, ремонтные работы, что-то такое говорили в вечерних новостях, но он не обратил внимания, потому что Наталья именно в этот момент завела свою шарманку про то, какой она была дурой, когда вышла за Коренева, растяпу и неудачника.
И Коренев – весна, и хочется почувствовать себя значительнее и более информированным, чем другие – сказал стоявшей к нему спиной женщине:
- Если вы трамвая ждете, то зря. Сегодня с утра мост закрыт.
Если это можно назвать безумием, то это было безумие. Они виделись почти каждый день – когда она жила в гостинице у старика Розенфельда, он приходил со службы именно в то время, когда она возвращалась со своих занятий – и они сидели в разных углах, он, как всегда, не один, да и она не одна, и они делали вид, что не знают друг друга – но буквально на секунду-другую их взгляды пересекались – и, казалось, что все вокруг исчезало, были только он и она, – а потом они снова не видели друг друга, но знали, что он/она рядом, и оба ждали следующей встречи глазами. И это была их тайна, и тайна эта была дороже всех тайн на свете, даже секретных предписаний Имперской таможенной палаты, за которые Алоиз расписывался, получая пакеты от сурового вида усатых фельдъегерей в мундирах с аксельбантами из Вены.
Вместе они были всего лишь раз или два за полгода – пока она не нашла, наконец, удобную квартирку, вход в которую был с пустыря, и Алоизу не нужно было все время думать, не идет ли по улице кто-то знакомый, который тут же разнесет по городу новость о том, что у старшего таможенного советника есть женщина на стороне.
Женщина повернулась к нему и Коренев обалдел. Она была не очень молодая – но все равно красивая – не той броской современной красотой, какую тиражируют телевизор и рекламные плакаты – а той, что Коренев считал красотой сам. Только ее лицо было все в слезах.
- Я, наверное, полная дура, – неожиданно сквозь слезы сказала она, глядя ему в глаза.
Он растерялся. Любой бы растерялся, если бы ему незнакомый человек вдруг ни с того ни с сего так сказал бы.
- Вы знаете, что такое Интернет? – спросила она.
- Ну, да, – неуверенно сказал он, лихорадочно пытаясь понять, что происходит. Вообще он знал, что такое Интернет, потому что это слово входило в тот список обвинений, с которыми и Наталья и даже в последнее время Антон выступали против него во время постоянных и все равно противных выяснений отношений, после которых, несмотря на их повторяемость и привычность, все равно болело сердце и хотелось уйти куда-нибудь. "Нормальный мужик заработал бы ребенку на компьютер! у всех нормальных людей есть дома Интернет! ребенок не получит хорошего образования без Интернета! послал же Господь такого отца!"
И тут женщина начала говорить – не переставая ни на минуту, не давая Кореневу даже малейшей возможности вставить хотя бы слово. При этом она подошла к нему так близко, что расстояние между ними стало явно меньше, чем может и должно быть расстояние между совершенно незнакомыми людьми.
Женщина эта жила в Москве и работала в так называемом Рассчетно-кассовом Центре какого-то полужульнического банка, который в итоге благополучно погрел, а его хозяева открыли на этом месте ресторан. Была она простым оператором на маленькой зарплате, муж ушел к другой, детей не было. Но в тот год перед заранее запланированным банкротством хозяева даже купили новые компьютеры и подключили их к Интернету – и почти вся незамужняя женская часть персонала, да часть и замужней, ринулась искать себе спутников жизни на специальных сайтах знакомств – где люди вешают свои анкеты и где они могут потом написать тому, кто привлек внимание, так называемую электронную почту. Кто-то умудрился найти себе партнера по переписке даже среди наших бывших соотечественников, живущих в Канаде, а та, которая стояла сейчас так рядом с Кореневым, познакомилась с интеллигентным питерцем, с которым она целый год и переписывалась.
Переписка вылилась в целый роман, и ей очень хотелось его увидеть – и в один прекрасный – а скорее, наоборот, но все равно день, она села на поезд и поехала к нему на свидание.
Они слали друг другу фотографии, и она хорошо представляла его себе – хотя все равно было страшно до жути, потому что среди таких вот корреспондентов и маньяки попадаются, и психи, и извращенцы – а с виду вполне нормальный мужик может быть, но этот оказался нормальным, совсем нормальным, ну просто до самой что на есть нормальности, – он встретил ее с букетом цветов на вокзале, отвез к себе домой – и не успели они войти в квартиру, как потащил ее в кровать.
"Я не девочка, поймите, и мне скоро сорок, и я тоже хочу мужчину, но я все-таки не могу так, сразу" – сказала она ему. Тогда он предложил ей сто долларов. Она кое-как оделась и выбежала на улицу. И вот теперь стоит и ждет трамвай, чтобы уехать на Московский вокзал, а оттуда домой, в Москву, потому что можно сесть на фирменный поезд "Юность" – он уходит через час, в 10.15 и на него по будним дням можно купить билеты прямо перед отправлением. А раз трамвая не будет, она станет ловить в ту сторону такси. И спасибо, что сказали, потому что я как дура бы тут целый час бы простояла, пока не сообразила бы.
- Я полная дура, да? – спросила она.
Во время этого рассказа Коренев думал сначала про то, что время идет, на работу он все сильнее опаздывает и проклятая финская машина на проходной чего-то там считает, и еще, быть может, придется объясниловку писать, но потом он забыл про работу, а только смотрел на ее лицо – и по мере того, как она выговаривалась, слезы проходили и она стала еще красивее.
- Вы не дура, - сказал Коренев. – Просто мы все хотим кого-то любить. И чтобы нас любили. Вот и все.
– Алоиз, я не могу без тебя.
Герда стояла в дверях его дома – в дорожной шляпе, на земле два раздувшихся, как беременные кошки, кожаных баула, – и это был скандал, потому что – или показалось – в окне напротив мелькнуло лицо фрау Плендль. Сзади стояла простая двуколка – и, как показалось Алоизу, кучер с какой-то то ли цыганской, то ли румынской внешностью, смотрел на него насмешливо.
- Пройди в дом, ты компрометируешь меня – и себя тоже, – холодно сказал он.
Герда на секунду замешкалась, тогда Алоиз крикнул в сторону двуколки – "Подожди!", вышел, взял баулы, думая только об одном – чтобы соседи не увидели – ведь уезжать придется, ведь это же разговоров на полгода!
Как только они вошли, он запер дверь покрепче – словно делая эту работу по закрыванию двери, он пытался уберечься от неизбежного, и оттянуть это неизбежное. И вдруг почувствовал, что боится смотреть на нее – и почувствовал сразу за этим чувство гнева и злости – а с какой стати, собственно говоря! И он посмотрел на нее.
Она стояла в центре большой прихожей, с опущенными руками и смотрела на него. Она смотрела на него так, как она смотрела на него ночью, когда они были вместе, когда ее совсем обыкновенные глаза вдруг делались огромными, и он исчезал в них – и сейчас она смотрела на него так.
- Алоиз, я не могу жить без тебя.
Она снова прошептала это – и вдруг бросилась к нему, жадно целуя его в губы, щеку, воротник, плечо – потому что не сильно, но все-таки попробовал удержать ее на расстоянии от себя.
- Милый, я никуда не поеду, мне не нужна эта Вена и эта опера – но я хочу быть с тобой – с тобой, и только с тобой, милый, милый…
Он чувствовал в своих руках ее тело – тело, про которое он мог сказать все, и на секунду, на миг, на мгновение, на какую-то мельчайшую частицу времени, на которую только и может делиться время он вдруг захотел сказать "да" – и обнять эту женщину и не отпускать ее больше никогда, но он был человек правил, потому что только правила спасают этот мир от хаоса, потому что хаос – это то, что окружает наш мир, и лишь тонкая-тонкая стенка удерживает мир от погружения в бездну безумия, неупорядоченности, своеволия маленьких и больших сил, нелогичности, войны всех против всех, – и в эту тончайшую стену входит все – от стройных колонн Имперских гусар, идущих на летние квартиры мимо Бранау-на-Инне, до того, что старший советник таможенной службы не может жениться на женщине с, прямо скажем, сомнительной родословной с явным наличием семитской крови и с не менее сомнительной биографией, в которую входит даже работа певичкой.
И он отстранился от нее – стараясь сделать это не слишком подчеркнуто, чтобы не вызвать какую-то ненужную истерику, но все-таки так, чтобы она поняла, что он для себя все решил. И это ему удалось.
Наверное, ей было неловко, что она так разоткровенничалась перед незнакомым человеком – ей было неловко и явно хотелось быстрее расстаться. Она замахала рукой – и такси объявилось на удивление быстро, словно из под земли, если не считать, что это выражение уже затерто, как медный пятак – хотя и это сравнение не менее неоригинально – но Коренев не был оригиналом или там мастером слова, и быть им не стремился – так вот, именно такси, из машин, вновь на какое-то время появившихся на улицах города – чудн'ого цвета, правда, с не менее чудн'ой загогулиной на крыше. Незнакомка уже успокоилась, даже успела подкрасить губы – и тут Коренев почувствовал, что вот сейчас она сядет в эту машину, и через секунду растворится в набирающем темп движении по проспекту, потому что мост, видать, открыли, а потом выйдет на площади Восстания – и поезд унесет ее в Москву, она как раз успеет на свой фирменный поезд "Юность", в 10.15 – и недорого билеты стоят по нашему-то времени, если бы она не сказала, считал бы, что в несколько раз дороже.
Женщина пошла к машине, шофер изнутри открыл ей дверь – и на секунду замешкалась – и вдруг поглядела на Коренева. Дальше что-то странное произошло со временем – оно почему-то стало идти не так, как обычно, а с какими-то перерывами, рвано, что ли, – потому что он одновременно видел и ее лицо, и лицо подурневшей и постаревшей своей жены – но одновременно и той красивой и бесшабашной девахи, которой Наталья когда-то была и которая однажды залезла к нему в окно с улицы, когда он работал в ночную смену, а старая коза на вахте не пустила ее, и как они потом заперлись в душевой и занимались там всяким разным, а еще он увидел Антона, как они вместе впервые ехали на лыжах, и Антон орал "Папка, я тебя догнал!", и Коренев вдруг впервые испытал острое чувство любви к этому толстому и неуклюжему мальчику, и что-то еще – и Коренев поднял руку и сказал:
- Удачи вам.
И эта женщина тоже чуть махнула ему рукой, улыбнулась чему-то – и исчезла в глубине машины попугаичьего цвета, и та тут же сорвалась с места – и растворилась в несколько секунд среди других машин, несущихся по проспекту.
Через полгода Алоиз разведется и женится на своей служанке Кларе, которая родит ему дочек и, наконец, долгожданного сына. Через пятьдесят лет его сын покончит с собой в Берлине, который к этому времени со всех сторон будет окружен войсками Советов. Сын не уедет из города, хотя его соратники будут умолять его об этом, и похоронят его в воронке, образовавшейся от взрыва авиабомбы. Так как русская артиллерия усилит обстрел района, где под мощным слоем железобетона будет находиться его последняя ставка, то солдаты СС даже не смогут ни сжечь до конца тело, ни закопать его как следует, как и тело женщины, с которой он обвенчался днем накануне самоубийства и которая решила уйти из жизни вместе с ним. Поэтому через несколько дней специальная группа НКВД без труда найдет его труп, идентифицирует его по медицинским картам и стоматологическим снимкам, и еще несколько десятков лет то, что от него осталось, будет храниться в цинковом ящике в подвале одной из советских частей, находящихся в Восточной Германии, тогдашней ГДР. Пока не будет уничтожено по личному распоряжению Юрия Андропова, возглавляющего в тот момент КГБ СССР. Останется только челюсть и фрагменты черепа, которые в более поздние времена будут с успехом выставляться на коммерческих выставках, посвященных Третьему Рейху и судьбе его фюрера, Адольфа Гитлера, сына Алоиза Шикельгрубера..
Коренев прожил еще десять лет. Когда ему исполнилось пятьдесят два, у него нашли рак легкого и через полгода он умер. Болезнь и умирание протекали так мучительно и тяжело, что его смерть вызвала у его домашних только чувство облегчения.
Он иногда вспоминал тот весенний день, когда на остановке трамвая разговаривал с той женщиной – и сердце начинало ныть, потому что он чувствовал, что в тот день какая-то иная жизнь могла начаться для него – но он сделал свой выбор. Если бы тогда он сел в то такси, все бы пошло по другому. Он не знал, почему, но ему всегда казалось, что это было бы именно так.
На самом деле так бы оно и было бы. В той, другой жизни, они доедут до Московского вокзала, и женщина даст ему свой телефон, а потом сядет в поезд, и уедет в Москву. Через два дня Коренев позвонит ей, потому что вдруг почувствует, что не может без нее жить, и в голове его поселиться только одна мысль – увидеть ее снова. И однажды он возьмет на работе отгул, приедет в Москву и найдет ее. По дороге в ее квартиру на Покровском бульваре он купит огромный букет цветов и бутылку вина, и когда она откроет ему дверь, он скажет ей прямо у порога – «Я не могу жить без тебя. Выходи за меня замуж.» И она – и к своему и его удивлению – скажет ему: «Это, наверное, очень глупо, и я все-таки такая дура – но я согласна.»
Потом последует жуткая сцена его возвращения в Санкт-Петербург, и только память о ней, о ее губах, о ее теле в его руках даст ему силы все это перенести – и будет самое тяжелое, когда Антон крикнет ему – Наталья при этом будет лежать на полу в слезах: «Уходи, ты плохой, мы с мамой найдем другого папу, хорошего! » Он возьмет свои документы, оставит на столе деньги, заедет на работу и оформит в один день увольнение – и уедет в Москву. Там он будет много работать, найдет, наконец, весьма неплохую работу в фирме по ремонту импортных парогенераторов, а потом родится сын, славный и умный парень, который закончит школу на одни пятерки. После школы он поступит в Московский университет, и одновременно займется политической деятельностью – сначала будет участвовать в деятельности маленькой группы Новая Русская Идея, где сразу выделиться своим серьезным подходом и нестандартным мышлением – а также умением увлекать людей. Отец с матерью уйдут в один год, прожив долгую и счастливую жизнь и встретив тихую старость, они не смогут прожить друг без друга и несколько месяцев, но сын уже будет крепко стоять на ногах. Через несколько лет после этого на объединительном съезде более чем двадцати небольших патриотических и национально-ориентированных групп молодой кандидат философии Коренев-младший станет сначала одним из руководителей Русской Партии, а затем и ее бесспорным лидером. В течении 10 лет под его руководством Партия станет одной из ведущих политических сил в стране, и на внеочередных выборах года вместе с союзным ей Движением Возрождения он станет президентом Российской Федерации, получив на 10 процентов голосов больше, чем его соперник, постаревший, но все равно вечный Киндер-Сюрприз Сергей Кириенко, хотя за последним и будет стоять поддержка СМИ и всего Запада. Еще через два года русская армия войдет в Харьков и Донецк, объявивших о создании Русской Украинской Республики, а десантно-штурмовые части Черноморского флота займут сначала Севастополь, а потом и весь Крым, и в том же году танки с надписями «Мы вернулись» войдут в Таллин и Ригу. НАТО предъявит ультиматум, который будет отвергнут, начнется война Большой Коалиции против Российского Союза, так будет называться теперь Россия вместе со странами – бывшими республиками СССР. Во время прорыва немецких танков к Москве будет принято решение применить точечное ядерное оружие, которое остановит продвижение противника, но США в ответ взорвут над Москвой супермегатонную бомбу, чтобы, как объявит президент США, вычеркнуть русскую угрозу раз и навсегда из тех опасностей, что подрывают мировую стабильность и угрожают сохранению ценностей западной цивилизации. Уцелевшие ракетные атомные подводные лодки Российского Союза нанесут залп по территории США, Западной Европы и Японии, и хотя до 85 процентов ракет будет перехвачено новейшей западной глобальной системой "Стражи Армагеддона", попавшие ракеты вызовут огромные разрушения, хотя и не приведут к полномасштабной ядерной зиме. Ответный удар Большой Коалиции будет массивным, но предельно точным, таким, что практически все более или менее крупные и средние российские города исчезнут с лица с Земли, – и тогда же, пораженный ракетой с боевой орбитальной станции США «Бета», погибнет в своем воздушном командном пункте президент Российского Союза Коренев-младший, а с ним и все военное и политическое руководство Союза, а сама Россия, как государство, перестанет существовать, ее территория превратиться в мертвую радиоактивную зону, небольшое уцелевшее население будет частично расселено в специально созданные анклавы-резервации на территории разных стран, где русским будет запрещено в рамках адаптационных программ даже говорить на языке своих родителей, и молодежь довольно быстро ассимилируется и растворится среди местного населения. Все это произойдет, если Коренев сядет в такси, чтобы поехать с женщиной, которая вдруг разбудила что-то в его душе, и в которой он, сорокалетний неудачник, тоже вызвал вдруг какое-то чувство – но Коренев не сел в это такси и поэтому все в мире пошло абсолютно по другому.
Использование материалов с этого сайта допускается только с разрешения автора.