АЛЕКСАНДР ДЕМЬЯНОВ
Elämän kautta laulaen / С песней по жизни
Очень личное:
Жизнь как проекция игры флейты на сумрак наступающей ночи
Котов уже выключил компьютер и собирался запереть металлический сейф производства фирмы «Хаслер», Швейцария, стоявший у него на полу, когда раздался телефонный звонок. Если кто-то звонит после того, как рабочий день кончился, жди неприятность, поморщился он, но трубку взял.
– Сергей Котов, «Мегапак».
– Сережа, это Вика, Вика Миронова – сказал женский голос в трубке. – Здравствуй.
Он за секунду-другую лихорадочно перебрал всех своих знакомых женщин с этим именем, но голос в трубке не зацепился ни за один из образов, пролетевших быстро в уме.
«В упор не помню никаких Мироновых».
– Я внимательно слушаю, – сказал он осторожно, избрав тактику «Я-Человек-Занятый-Но-Хорошо-Воспитанный».
– Сергей, ты меня совсем-совсем не узнаешь? Я Вика, ну, Ленинград, восемьдесят четвертый, художники, подвал…
Котов вспомнил восемьдесят четвертый, Питер, разнообразные подвалы, очень много художников, музыкантов, разных девчонок – но никакой Мироновой он не вспомнил.
– Послушайте, Вика, – сказал он осторожно. – С тех пор прошло уже почти двадцать лет, поэтому, – вы только не обижайтесь на меня, – я, ей-богу, вас не помню. Но можете мне поверить, я практически не сомневаюсь, что если я увижу вас воочию, я вас немедленно узнаю – или мы сможем, как минимум, вместе восстановить то, что забылось.
«А зачем я это ляпнул – на встречу, что ли, намекаю? И какого рожна мне это надо – встречаться с кем-то из прошлого, которое уже совсем забыл – как и саму эту женщину?».
– Давай… давайте встретимся, – радостно сказал женский голос в трубке. – Я, честно говоря, только этого и хотела, но было неудобно напрашиваться… Мне Эдик Калин сказал ваш номер телефона.
– А, лысый черт еще меня не забыл...
«Найду Калина и убью. Он когда-нибудь даст мой телефон ну совсем не тому, кому надо».
– Сергей, а когда вы сможете, ну, встретиться, потому что я в Москве только на один день, завтра мне нужно выезжать в Санкт-Петербург с утра.
«Что-то у нее с речью, как-то говорит она не так».
– А вы из Бурга?
– Простите?
– Ну, из Питера, из Санкт-Петербурга?
– Нет, нет, я поняла. Я из Швеции, из Гётеборга.
«Ого. Это уж интереснее».
– Сделаем так, – роль немного изменилась, теперь он был «Очень-Доброжелательным-Мужчиной-Без-Задних-Мыслей». – Я предлагаю вам небольшую культурную программу, особенно учитывая то, что сейчас почти шесть и в настоящий момент я просто умираю от голода. Я знаю один тихий ресторан, вот только вопрос, где вы сейчас и каким транспортом вы можете располагать?
– Сергей, я буду очень рада составить вам компанию – собственно, именно это я и хотела предложить вам сама. Я звоню по радиотелефону…
– По мобильному, – автоматически поправил Котов.
– Да, по мобильному телефону, и сижу в машине прямо напротив вашего офиса. Большой красный дом на набережной, не знаю, правда, как она называется, правильно? Мне Эдик объяснил, где вы находитесь – и я очень боялась опоздать. Так что мы можем поехать вместе, вы ведь тоже на машине, очевидно.
«Да, мадам не колхозница из Урюпинска».
Вечер обещал быть интересным – хотя в последнее время женщины его возраста уже перестали вдохновлять Котова – наверное, потому, что им, как и ему, было сорок, а у женщины против этого ничего помочь не может, даже большие деньги – разве только ну очень большие, но те, кто их имеют, живут где-то в других местах и с бизнесменами, прямо скажем, средней руки, вроде него, Котова Сергея Владимировича, не водятся.
– Я выхожу буквально через несколько минут, – самым любезным голосом сказал он. – Как я вас узнаю?
– «Вольво» бордового цвета со шведским номером регистрации.
«Точно, не Урюпинск».
Котов запер, наконец, серебристый металлическо-пластиковый сейф, поменял подсевший аккумулятор на мобильном телефоне на запасной, погасил свет в кабинете, прошел через общую комнату, пропитавшуюся за день табачным дымом, погасил свет.
«Черти, просмолили все – завтра надо будет рявкнуть, пусть бегают курить в сортир или на лестницу».
Сам Котов уже очень давно не курил, хотя и к гонителям любителей табачного дыма не относился – пусть травятся, если так хотят, лишь бы не в моем кабинете.
Пройдя по пустому коридору, лифт решил не ждать, пошел пешком. Здание опустело – в разгар рабочего дня жизнь бы кипела, но сейчас Котов встретил лишь уборщицу, со злобным видом размазывающую грязь по лестничным пролетам. «Мегапак», плод его упорной работы с тех пор, как, после недоброй памяти августа 98-го, пошла ко дну его предыдущая фирма, арендовал в большом красном доме на Крутицкой набережной две комнаты – среди сотен других фирм, набивших до отказа бывший Институт-Повышения-Чего-То-Там, вылетевшим в связи с началом строительства капитализма в трубу, но оставившим после себя огромную каменную коробку, ставшую тем, что западнее Бреста называют «офис-блок», и приносящую кому-то неплохую прибыль, если умножить немалую арендную плату на число офисных помещений разных фирм, в здании расположенных. Вывески на дверях коридоров часто менялись, иногда менялись и люди за дверями – неизменен был лишь пост охраны на первом этаже и доска с гвоздями и номерами комнат, на которых висели ключи. Отдав свои, Котов прошел мимо читающего «Плэйбой» милиционера и вышел на улицу.
Стоянка пред зданием уже почти опустела, и новенькую бордовую «вольво» с затемненными стеклами и заграничным номером он увидел сразу. Как только он направился в ее сторону, дверь в машине открылась и оттуда вышла молодая женщина. Женщина выглядела если не странно, то необычно. Невысокого роста, в короткой кожаной куртке и джинсах с бахромой, с вельветовой сумкой a la Вудсток на плече, однако у нее было ну очень уж ухоженное лицо, если не сказать – холеное, и, хотя с первого взгляда, с ходу, он оценил ее возраст лет на двадцать, но, подойдя ближе и приглядевшись, сразу перевел ее в класс «за тридцать». Причина ошибки была в разительном несоответствии внешнего вида женщины и нынешней эпохи. Прическа была не просто «не наша» – так у нас не постриглась бы не одна, даже самая продвинутая шестнадцатилетняя девица из богатой семьи, – волосы были покрашены в серебристый цвет, завиты в тонкие косички, на концах которых болтались какие-то шарики. На куртке были несколько разноцветных значков с какими-то надписями на английском – что-то совсем не знакомое, инглиш Котов знал лишь в тех пределах, которые требуются для разговора с каким-нибудь немцем или турком, чтобы договориться об условиях оплаты и организации доставки товара. Такие значки было модно носить в конце семидесятых, типа «You screw me down*”. (*англ. – «Ты меня достал».) В общем и целом вид у женщины был странный – это все равно как если бы Котов в свои сорок вдруг одел бы рваную джинсуру с заплаткой виде отпечатка сапога на заднице, отрастил бы волосы до плеч – то есть стал бы походить на какого-то проспавшего все на свете хиппана, не заметившего, что поезд на Тимбукту уже ушел . Вот только Котов в упор ее не узнавал, то есть вообще ничего даже чего-то отдаленно-знакомого или смутно-напоминающего не ощущал. Однако показывать этого он не стал.
– Привет! – сказал он, широко улыбаясь. – Это Вика? Миронова, если я правильно запомнил вашу фамилию? А это я – Сергей Владимирович Котов.
«Соврать, что узнал… А зачем? Вот блин, ни хрена не помню. И в Швеции я не был. Попробовать угадать, что ли…»
– Подождите, – по-прежнему улыбаясь и шутливо-предостерегающе подняв руку, продолжил он. – Ленинград, восемьдесят четвертый, подвал «У Михалыча», Треугольник, Бардачок на Сенной, Сайгон, концерт в Летнем…
Женщина терпеливо улыбалась, но никаких попыток помочь ему не сделала.
«Перебором не удалось. Да и хрен с тобой. Ну не помню я».
– Сдаюсь, Вика. Двадцать лет – немалый срок. Это слишком много. Это почти целая жизнь. Не мучайте меня!
– Жизнь словно тень бабочки, летящей на фоне звезд, жизнь как проекция игры флейты на сумрак наступающей ночи, жизнь словно игра в мяч в пустоте между звездами, жизнь – это тихий разговор в поезде, уходящем в никуда…
Когда стоящая у машины женщина начала произносить это, он сначала на секунду испугался, приняв ее за сумасшедшую, но буквально через секунду если и не вспомнил точно именно эти слова, то понял, откуда они – тогда, в восемьдесят четвертом, почти двадцать лет назад, он мог такое выдавать километрами и килограммами, так что даже теперь, если как следует поискать на даче у Надьки, бывшей жены, или на антресолях у отца на Петроградской, то до сих пор где-то там лежит коробка из под ботинок, набитая до отказа исписанными школьными тетрадями в линейку гнусного розового цвета с изречением на обложке про русский язык из какого-то классика – «В дни тяжких раздумий о судьбах Родины…» по две копейки штука. Он тогда писал только в таких тетрадках – раздавал их девчонкам, забывал на разных флэтах-квартирах… Поэтому эти слова, так неожиданно прозвучавшие от незнакомой, хорошо ухоженной и диковато-не-нашего вида женщины, показались так очень знакомыми – что-то такое он вполне мог сочинить тогда, двадцать лет назад – но вот только какое отношение она ко всему этому имела? Это все равно, как если к вам посреди улицы подойдет незнакомый человек и вдруг начнет рассказывать про то, что в детском саду вы часто ковырялись в носу и ели козявки – и смешно, конечно, но как-то не в тему – и немного неловко. Но, самое главное, – эту женщину он так и не вспомнил. Разве что, приглядевшись еще внимательнее, он прибавил ей еще несколько лет, и выходило, что ей к сорока-то поближе, чем к тридцати.
– Было, – сказал Котов притворно-виновато. – Это я умел. Как вспомню – до сих пор уши вянут. Хотя и приятно…
– Ну зачем ты… зачем вы так… – поправилась она опять, и тут он ее перебил.
– Слушай, давай тогда на ты. Я с этим выканьем ощущаю себя сорокалетним лысеющим болваном – каким почти уже и являюсь.
Тут Котов слукавил – в отличии от сверстников волосы у него были почти такие же густые и жесткие, как двадцать лет назад, только теперь он не отращивал их до плеч, а раз в месяц стриг в одном дорогом парикмахерском салоне рядом с домом.
Она очень непринужденно засмеялась:
– А я – тридцатисемилетней теткой с крашеными волосами.
«Угадал почти точно. Однако для своих лет ты, тетка, хорошо выглядишь».
Он хотел было уже спросить что-то, начать выяснять какие-то подробности – но тут из-за спины раздался голос:
• Кот, блин, как здорово, что ты еще не смотал, ты мне очень нужен.
Это был Чикмарев из «Регента», который временами то становился конкурентом родному «Мегапаку», то партнером. В данный момент статус «Регента» завис где-то посередине в точке неустойчивого равновесия.
– Кот, выручай, у меня в Гомеле на таможне бульбаши две фуры тормознули, я просто горю. У тебя ведь там все схвачено, помоги, блин!
Котов посмотрел на него с грустью и осуждением.
– Господин Чикмарев, а почему вы думаете, что я вот прямо на этом месте брошу все свои дела, попрощаюсь со своей очаровательной собеседницей и брошусь выручать ваши грузовики, в которых вы, вне всякого сомнения, опять пытались ввезти на территорию нашей великой Родины что-нибудь левое и неправильно оформленное. Короче, Игорь, не напрягай, у меня личная встреча, давай до завтра все дела… И завязывай «блины» пускать через слово – несолидно, право...
Чикмарев посмотрел на женщину, все так же стоявшую у раскрытой двери «вольво» со шведскими номерами, на иномарку, на эти самые номера, что-то скалькулировал в голове и выдал самую свою очаровательную улыбку, которую он использовал разве что при разговоре с налоговой полицией:
– Мадам, вы видите перед собой жертву происков тоталитарных спецслужб усатого президента Республики Беларусь. Только ваш визави, этот гений «намбэ ван» СНГ по производству и продаже упаковочных материалов, может спасти мой маленький бизнес. В противном случае и я и вся моя семья, и все мои сотрудники, и все семьи всех моих сотрудников, все-все пойдут по миру, а лично мне придется жить на свалке за пределами Московской Кольцевой, если только до этого строгие дядьки в турецких кожаных куртках не наделают в моей изнуренной непосильным трудом и размышлениями голове много-много дырок из своих противных черных пистолетов…
– Чик, не дави на печень… – начал Котов, но Чикмарев заговорил еще быстрее.
– Милая очаровательная незнакомка, я всего-то хочу, чтобы ваш собеседник, всеми уважаемый человек в мире пластиковой упаковки, позвонил в Минск и замолвил за меня словечко перед господином Курильчиком Николаем Леонидовичем, заместителем председателя…
«Послал же Господь дурака юродивого на мою голову…»
– Чик, в Минске уже все закрыто, проснись. Давай завтра…
– Сергей Владимирович, у нас час разницы во времени. И, я клянусь и обещаю, завтра – нет, сегодня же, я звоню Дорфману в Киев и они начнут прогонять твой немецкий товар через их конвертер.
– А как же сертификат?
– Придумаем что-нибудь, Серж. Только позвони этому Курильчику, а?
Котов посмотрел на Вику и вопросительно пожал плечами – ну, что будем делать с этим клоуном? Она снова улыбнулась и махнула рукой – ладно, ничего, поступай, как хочешь.
«Миронова? Вика? Нет, ну не помню».
– Ты не против, если я сделаю один звонок? Ты можешь подождать буквально пять минут?
– Да, конечно, я не против, звони.
Котов без труда нашел нужный номер в памяти телефона – и, на самом деле, нужный человек был еще на месте.
– Николай Леонидович, это Котов вас беспокоит, «Мегапак», Москва.
– Здравствуй, здравствуй, Сереженька, – раздался металлический голос из трубки «Нокиа – Джи-Эс-Эм».
– Ну, как вы, Николай Леонидович, перед супругой реабилитировались?
– Ох, Сереженька – даже из телефона было слышно, как человек, находящийся в Белоруссии, притворно вздохнул. – До сих пор мне наш культпоход вспоминается. Особенно в последней его стадии.
Оба – и Котов и его собеседник – засмеялись.
– Нужно, нужно иногда и расслабиться, Николай Леонидович. Но вообще-то я по делу звоню.
– Да, дорогой Сереженька, слушаю тебя очень внимательно.
– Есть тут в Москве фирма одна, «Регент» зовется, так вот ваши люди, Николай Леонидович, в Гомеле у нее две фуры задержали…
– Давальческое сырье из Польши, неверное оформление, код ТВНЭД не соответствует характеру груза, – быстро и негромко сказал Чикмарев.
– … с кодом там что-то напортачили мужики, ваши и придрались, – продолжил Котов. – А ваш батько человек строгий, у него не поозоруешь, за непорядок вообще может и груз конфисковать и машины.
– Это верно, президент наш порядок любит и порядка требует, – отозвался голос в трубке. – «Регент», говоришь, дай-ка запишу.
– Назрань, свободная экономическая зона Ингушетия. – снова негромко подсказал Чикмарев и Котов повторил это в телефон.
– Вы, уж, Леонид Николаевич, замолвите словечко перед Гомельской таможней, этот «Регент» наш партнер номер один, без этого груза и наша фабрика встанет.
– Сережа, знаешь сам ведь, времена строгие начинаются, трудные… – раздался тяжелый вздох в трубке.
– А когда, Леонид Николаевич, они легкие были-то. Разве что в девяносто втором, помните?
Оба снова рассмеялись.
– Да и мы ведь всегда пойдем навстречу, ведь не первый год знакомы.
– Ладно, Сереженька, чем смогу – помогу. Правильно говоришь, не первый год знакомы, если уж мы друг другу помогать не будем – то кто же тогда…
– Верно говорите, Леонид Николаевич.
– Хорошо. Завтра с утра отслежу я твои машины и посмотрю, что можно сделать.
– Вот и хорошо. Спасибо, Леонид Николаевич. А вообще, скоро я и сам буду в Минске – через недельку, наверное, зайду к вам чайку с пряниками попить, помните, как тогда, а?
• Помню, помню. Заходи, заходи, Сереженька. Я тебе всегда рад, сам знаешь.
Закончив разговор нажатием на кнопку «Off» на телефоне, Котов посмотрел на Чикмарева.
– Ну, Игорь, с тебя сам знаешь что и сам догадываешься сколько.
– Без базаров, Серега, – Чикмарев заметно повеселел, снова посмотрел на Вику, которая во время телефонного разговора внимательно смотрела на Котова и слушала весь разговор с легкой неопределенной улыбкой. – Гадом буду – прогоним мы твое сырье через конвертер, у Дорфмана новая машина стоит, немецкая, «Браун унд Гертц», восемьдесят тысяч дойчей Паша с братьями Сапельниковыми за нее отдал – на ней из твоего сырья конфетка выйдет.
– Вот и договорились.
«Заканчивай, Чикмарев, делай тете ручкой – и проваливай».
Чикмарев и сам понял, что ему уже пора уходить, вежливо расшаркался напоследок перед Викой, подмигнул Котову и быстро пошел к своему серебристому «форд-скорпио», одиноко стоявшему на другом конце площадки. На ходу он уже звонил кому-то по своему мобильному телефону.
– Между прочим этот товарищ работал учителем в школе. Учителем истории, кажется, – неизвестно зачем сказал Котов.
Вика удивленно подняла брови:
– Никогда бы не подумала.
– Однако этот горе-педагог отвлек нас от одной важной темы.
«Вернемся к нашим играм, мадам из Гётеборга».
– Есть сильное желание где-нибудь поесть. У меня оно есть точно, не знаю, как насчет жителей Скандинавии.
– Сергей, а ты давно занимаешься бизнесом?
– Это не бизнес – это так… Слезы. Бизнес – это когда крутятся реальные и конкретные деньги. А у нас – покупаешь под залог того, что еще не продал. Такая головная боль, что лучше опять иди в подвал к Михалычу на саксофоне играть – а еще лучше в переходе метро.
– Ты же на гитаре играл – тогда.
– А какая разница. Да и лучше бы на саксофоне – может, Клинтоном бы стал.
Они оба снова рассмеялись.
– А ты прямо из Швеции сюда на машине?
Она кивнула:
– Да, сначала на пароме до Хельсинки, потом до русской границы, из Выборга до Ленинграда, и затем в Москву. Я очень люблю ездить – однажды проехала из Копенгагена до Мадрида одна, но в России было очень трудно – через Питер я ехала ночью, это легко, но вот до Москвы… И дороги. И это дорога между двумя главными городами России! И очень хотелось спать, а никаких мотелей не было. Я не шведка – то есть не совсем шведка, в общем, я денег в носки не кладу – это они, бедные, себя русской мафией так запугали, что им бандиты в каждом русском мерещатся, но когда после Твери за мной привязался какой-то джип с тонированными стеклами и почти час шел за мной хвост в хвост – я решила, что это бандиты, и останавливаться просто боялась.
«Да, мадам, а акцентик-то ты в своей Швеции нажила, не сильный, но заметный. Хотя – тебе идет».
– Ну, сейчас не то, что было лет пять назад. Вот тогда – да, – одинокая красивая женщина на иномарке – всякое могло случится. А здесь ты где остановилась? И как ты вообще по Москве ездишь – тут же беспредел на дорогах, после твоей Швеции.
– В гостинице «Россия», хотя это очень дорого. Но я не надолго, всего на три дня, переговоры с издательством – и завтра обратно. А по Москве я умею ездить, я три года назад жила здесь два месяца. Только я тогда не смогла тебя найти, я искала, но только в Питере, и я не знала, что ты в Москву перебрался, мне ведь Эдик Калин только случайно встретился, он же в издательском деле сейчас, мы столнулись нос к носу на выставке.
Немолодой «опель-вектра», на котором Котов ездил сейчас, был на стоянке с торца здания – перед домом на Крутицком утром места не было.
«Не дело, когда у бабы машина круче, чем у мужика – ну, совру чего-нибудь».
– Так, все, сейчас умру на месте от голода – и загадка очаровательной незнакомки останется неразгаданной. Слушай, моя машина в ремонте, сейчас езжу на одной развалюхе – пока ее там еще сделают, не обращай внимание, в общем, и давай поедем. Ты пристройся за мной и держись за хвост, ехать недалеко – только учти, сейчас самый разгар, народ валит с работы. Поэтому будь просто сзади – хотя помни про дистэнс. И поехали, Вика, а то я в самом деле умру сейчас.
– Да я и сама не против.
«Улыбка-то у тебя красивая, ну да конечно, у вас же там зубы лечат, а не калечат, как наши уроды, стоматологи недорезанные».
– О-кей, я выезжаю оттуда, – сделав знак рукой, он пошел к своей машине. Не отойдя еще и нескольких шагов – она тоже еще не успела даже сесть, – все-таки повернулся и спросил:
– А машина твоя?
– Да. Наверное. Была мужа.
«Не понял. Муж в прошедшем времени – или машина? А, ладно, разберемся».
Выехав из-за угла, он дал ей сигнал – она ответила ему, и, выезжая на набережную, он заметил, что она весьма ловко пристроилась за ним, и они плавно влились в тот поток машин, что непрерывно льется по Москве с шести утра и утихает только за полночь, но дважды в сутки – в начале и конце рабочего дня, – приобретает просто характер автомобильного потопа.
Весь путь не занял и пятнадцати минут, и, съехав на тихую улочку, где и был ресторан «Пальмира», они припарковались рядом.
– Хорошо водишь, – похвалил он на правах хозяина, выйдя из «опеля».
– Спасибо. Я даже в Лондоне быстро научилась ориентироваться, а там еще этот, left-sided traffic – левостороннее движение.
Она подошли к дверям ресторана.
– Это хорошее заведение. Здесь бандитов не бывает, музыка не орет, играют джаз, кормят хорошо – можно спокойно посидеть и поговорить без напряга. Только вот как насчет алкоголя? Мы же за рулем.
– Мне все равно.
– Замечательно. Потому как я вообще-то почти не пью – хотя и не в завязке.
По ее лицу он догадался, что она не поняла.
– Ну, я не подшит, и не лечусь – просто алкоголь меня не заводит, хотя бывает, приходится – если гости или по делу. Это специфика русского бизнеса – все через водку.
«И девок…»
– Ну, а я тем более спокойно переживу. Да и дорога завтра длинная.
Они вошли в со вкусом в классическом отделанный в черно-белых тонах ресторан, выбрали столик у окна, сделали заказ у сразу подошедшего официанта в смокинге, – она, в отличии от него, ограничилась парой салатов, он же взял полный комплект, потому что есть хотелось в самом деле не на шутку, по бокалу сухого все-таки попросил. Музыкантов еще не было, посетителей тоже, невидимая стереосистема играла еле слышно что-то из «Кинг Кримсон».
– Итак, давай выпьем – не за знакомство – за встречу. ГИБДД за глоток вина не осудит… Это ГАИ сейчас так зовут.
– Я знаю.
– Ты давно в Швеции?
– С восемьдесят пятого.
«Ого».
– Так ты еще, значит, до перестройки уехала. Редкость – тогда ведь народ только по еврейским визам уезжал. Замуж за иностранца?
– Да.
«А подробности? Впрочем, не хочешь – не рассказывай.»
– Ну так и где же мы с тобой, Вика, пересеклись в далеком восемьдесят четвертом?
Она выпила вино, поставила бокал. Ее лицо стало отрешенно-задумчивым, словно она совершала какую-то сложную мысленную работу.
– Сентябрь. Флэт у Леща, помнишь – Леша Огородников, он же Лещ. Квартирник. Ты пришел с таким большим-большим черным футляром, а в нем лежала двенадцатиструнная гитара – ты потом мне сказал, что сам ее сделал, из обыкновенной, шестиструнной. Распилил что-то там и к каждой струне повесил еще по одной второй, кажется, так. Мы там пили сухое вино, «Ркацители», потом ты пел свои песни, потом вы бегали к таксистам за водкой, а Лещ решил скакнуть, то есть не заплатить, но его поймали и поколотили таксисты, и вы ходили его выручать из милиции, потом мы поехали к этому парню на дачу в Солнечное, а он потом вышел на Энгельса и пошел к кому-то – и мы поехали одни…
«Что-то такое было – у меня же тогда каждый день что-то такое было».
– Слушай, я, наверное, крепко вдатый был тогда. Нет, я помню, Лещ, он ведь…
– Да, он умер в девяносто втором, передозировка.
Она сказала это очень спокойно, даже с какой-то легкой улыбкой.
– А потом мы были на этой даче, было жутко холодно, а ты играл на гитаре и читал стихи…
«Точно. И я тебя трахнул. Вспомнил, вспомнил!!! »
На его лице возникла радостная улыбка, которая миновала несколько различных фаз, и остановилась на Легкой-Ностальгической-Улыбке-Старого-Друга.
– Все. Пазл сложился! Ты была в такой кофточке с дырками, и, пока я разжигал печку, ты стучала зубами от холода…
– Верно. И ты отдал мне свой свитер. Потом ты нашел портвейн, только он не согрел, а наоборот – а свитер я прожгла, когда мы у печки сидели.
«Во память у людей. И делать им, что ли, нечего, помнить всякий бред, который был так давно».
– Вот видишь, я же говорил тебе, что вспомним все. Как этот фильм, со Шварцем, со Шварцнегером, «Вспомнить все».
Она продолжала, даже не обратив внимания на его слова, с полузакрытыми глазами, словно находясь не здесь:
– У тебя в футляре были тонкие тетрадки, и все были исписаны стихами – или песнями. Там была даже мини-рок-опера, «Радуга земного притяжения», у Пинчона был такой роман, я только в Швеции о нем узнала и прочитала.
– Название пришло откуда-то в голову, честное слово, не знал, что содрал с кого-то.
– В этом нет ничего страшного. Потому что на самом деле даже просто совпадений существует очень много, плюс существует то, что называют культурным бэкграундом, фоном – и даже тогда он был, во времена железного занавеса. Названия, образы, темы – из них состоит культура, и что-то мы знаем не напрямую, а опосредствованно. Но существовало поле. Энергетика. Какие названия носились в воздухе. Идеи. Настроения. Мысли. И даже незнание источников приводило к тому, что домысливалось то, чего в оригиналах и не было…
«Ну где этот хренов официант. Мало того, что нужно слушать всякую бодягу – тетя из умных, книжки, видать, читает, да еще тут, понимаешь, сейчас выдаст что-нибудь типа, что у нее от меня, мол, дите с тех славных пор, которому уже двадцать лет и которое папочку мечтает увидеть. Проходили мы и такое».
Официант появился очень вовремя, как по заказу, и, пока он расставлял тарелки на столе, это дало возможность Котову направить беседу в другое русло, вклинившись в паузу в ее рассуждениях.
– Так ты уже, значит, в следующем году уехала в эту самую Швецию?
Она прервалась, посмотрела на него, словно не поняв – потом, сделав небольшую паузу, сказала:
– Да, через пару месяцев я познакомились с Олафом, у него была… ну как это по-русски…дипломная работа и он был на кафедре в университете, а через полгода мы уехали. Олаф – так звали моего мужа.
«Звали. То есть…»
– Он умер в прошлом году. Саркома сердца. Как у Сергея. Курехина. Даже странно.
– Я сочувствую.
– Да ничего. Я уже привыкла. Да мы и жили раздельно последние три года.
– А почему тебя так быстро выпустили – если не секрет? Тогда ведь даже к финнам отпускали, поизголявшись несколько лет.
– У Олафа отец входил в правление Левой партии – Коммунисты Швеции, поэтому мне никаких гадостей не делали. Из комсомола даже не исключили, представляешь? Это ведь восемьдесят четвертый был. Черненко, и все такое... Сережа, ты ешь, ты же голодный.
«Не люблю есть при посторонних – но уж больно хавать хочется».
Котов принялся есть – с явным удовольствием. Есть он полюбил не так уж и давно, и сейчас с трудом мог понять своих знакомых, которые едят всякую гадость в «Макдональдах» или вообще что-то на ходу. Хотя процесс еды всегда казался ему если не очень неэстетичным, то каким-то интимным, что-ли.
Между тем понемногу приходили посетители, действительно, очень приличная публика, никаких там ярко накрашенных девиц, ищущих клиентов, деловые люди, бизнес-вумен, а на сцену поднялись несколько музыкантов и заиграли что-то акустическое и медленное, в стиле Гершвина. Котов доел свой немаленький заказ и почувствовал себя значительно лучше.
– Есть – свинячье дело – у нас в армии один дембель говорил. Голая физиология. Но без нее – никуды. А шведы – они как – вроде финнов, такие же простые и без предрассудков?
– Нет, финны немного более деревенские, что ли. Шведы над ними любят смеяться, анекдотов много. А ты был в Финляндии?
– Да, два раза. Чисто – но уж больно скучно. Бодяга. И чем ты в Швеции занималась?
– Училась. Мне даже засчитали один год – я же в Герцена, на педагогическом училась, не помнишь?
«Хм, если бы я помнил биографии всех своих баб, голова бы лопнула».
По какому-то оттенку на его лице она поняла, что он не помнит и объяснила:
– Я, когда мы с тобой познакомились, была на втором курсе, и у Леща мы были, потому что я с картошки удрала. Кто-то мне справку сделал, и я весь месяц болталась по флэтам, потому что в общаге появляться было нельзя, в деканат бы настучали.
– Ну а вообще мне не нравилось в институте, я в том числе поэтому так легко и уехала. Да меня все равно отчислили бы, потому что я очень не любила диамат и идеологию. К диссидентам бы прибилась, наверное. В восемьдесят шестом в Питере еще диссидентов преследовали. Ну вот, а в Швеции я год просидела дома, потом Олаф помог мне с поступлением в университет, я закончила факультет славистики – и потом работала. В девяностом – Олаф тогда уже работал в шведском МИДе – занималась мониторингом советских СМИ – на радио, тогда прибалтийские республики выходили из Союза и шведы, которые за них очень переживали, боялись испортить отношения с Москвой, было много работы, платили очень хорошо, потом писала диссертацию два года в США… А детей у меня не было.
«Значит, Мальчика-Без-Папы не будет. Но вообще-то ты за границу удачно съездила – не интердевочкой».
Она замолчала, и он решил, что нужно рассказать что-то о себе.
«Постараемся обойтись без подробностей».
– Ну, у меня все попроще будет. В этом же восемьдесят четвертом году загребли в армию, засунули в Афган, правда, повезло, не убили, когда из армии пришел, всякой фигней позанимался, потом началась кооперация, начал въезжать в это дело, особо не поднялся, но свое дело создал. Был женат, уже пару лет в разводе. Сыну пять лет, живет с мамой. Вот и все – наверное. Как видишь, довольно обыденно.
«Чего это я будто типа извиняюсь?»
Наступила пауза. Вика снова немного поковыряла вилкой свой салат, запила соком, а потом спросила:
– А ты больше не играешь? Совсем?
«А почему ты спрашиваешь?»
– А зачем? – он пожал плечами.
– Ну, ведь ты же здорово играл тогда. И стихи… Ведь тебя ребята тогда хвалили, даже сам Майк… и Гуня…
И тут Котов вдруг почувствовал, как какая-то волна поднялась откуда-то из глубины – и заболело сердце, и началось то, чего он уже много лет не испытывал: все вокруг – музыканты на сцене, столик, женщина перед ним, потолок – все медленно стало плыть, растворяться, терять свои контуры, и что-то черное подобралась к самому горлу, и стало слышно биение собственного сердца, а в ушах встал комком ваты какой-то шум. Руками он взялся за край стола, потому что вдруг почувствовал, что пол уходит из под ног. Он задержал дыхание, поймал глазами официанта, который к счастью рисовался поблизости, сказал: «Смирнова, половинку», и уже через секунду на столе стояла бутылка.
– Сергей, ты же за рулем, – явно испугалась она, увидев водку.
– Ничего, – криво усмехнулся он. – Уеду на такси – или ты подбросишь. Здесь сервис есть – халдей машину может поставить на платную, он же и мотор вызовет. Утром приходишь – и забираешь. Заведение гарантирует полную сохранность. Все как в лучших домах. В восемьдесят четвертом этого не было.
Последняя фраза получилась какой-то злой, потому что Вика вдруг дотронулась до его руки и сказала:
– Извини, я зря, наверное, спросила.
Котов выпил до краев налитую стопку, подмел с тарелки остатки салата – тут же нарисовался официант, забрал пустую посуду, предложил еще горячего. Не выбирая ничего – «Принеси чего-нибудь под водку» – Сергей посмотрел внимательно на женщину.
– А ты знаешь, что их почти никого и не осталось. После праздника долго закапывали тех, кто праздновал. Майк, Слон, Полковник… Помнишь Полковника? Он играл на этой дурацкой дудке. Его убили на зоне – он получил пять лет за травку.
– Я слышала. Я…
– Подожди, – водка ударила по голове неожиданно, словно удар ножом в уличной драке. – Там ведь крутилось много народу – тусовка… Осталось-то несколько человек – которых по ящику иногда покажут – не часто, кстати, если уж не совсем скурвились для попсы. Остальные – остальных нет. Кто помер, кто уехал за бугор и спивается где-нибудь на Брайтоне, ведь почти никого и не осталось. Остались только те, кому повезло успеть продать себя.
Еще водка, и он почувствовал, что чернота немного отступила.
– Ты в своей Швеции придумала какую-то сказку про славных бойцов андеграунда. Братство. Поколение дворников и сторожей. Все это чушь. Поколение фарцы. «Рок, джинсы, жевачка.» А те, кто честно верили, что это всерьез – те первыми и ушли – не в Парижы, а туда, откуда не позвонишь по мобильнику.
Она хотела что-то сказать, но он зло поднял руку, и продолжил:
– Когда я вернулся – все это братство накрылось медным тазиком. Все продавались – потому что наступила мода. Потому что можно было делать бабки, не продавая джинсы на Думе, а впаривая сворованную Патти Смит и Джима Моррисона папикам, которые и про Битлз-то узнали, когда это стало можно. И они суетились кругом, потому что пахло бабками. И заграницей. И никому уже не был нужен чувак, выпавший из Системы на несколько лет. Только еще одним конкурентом больше. А девочкам уже не хватало гениев, играющих на кухнях – уже пошли по-настоящему большие деньги, а не копейки, которые можно было срубить на танцах в Пушкине или в Гатчине.
– Послушай, Сергей, но ведь это всегда так и было – только одно не исключает другое. Художник, писатель, музыкант – это человек подверженный страстям, и часто мелочный и алчный, и морально нечистоплотный, но в его творчестве, в том, что он делает – отражается некая другая реальность – не у всех, конечно, а только в том, у кого есть этот дар.
«Тётка, тебе уже под сорок, а ты несешь такую бредятину».
– Слушай, неужели ты еще веришь в эти сказки? Просто со временем подробности уходят, а остаются сказки, в которые верят как раз те, кто их сочинил. Особенно если учесть, что остались самые приспособляемые.
– Мне кажется, что ты просто завидуешь…
– Чему? Что я не сдох от передозы, как Гоша Павлов? Ты помнишь Гошу?
– Он рисовал этих человечков, да?
– Да, коротконожек, как он их звал. Господи, мне казалось, что он весь Ленинград ими зарисовал. Целыми сериями. «Коротконожки строят коммунизм», «История коротконожек », «Коротконожки от рождения до смерти». Я еще лет через пять, как пришел с армии, натыкался везде на них – наверное, где-нибудь еще и сейчас можно встретить – в гальюне на стадионе, например, Гоша ведь был диким фанатом футбола. «Зенит-чемпион!» и все такое. Говорят, он изрисовал ими целый коридор даже в Большом Доме, на Литейном, куда его таскали за связи с иностранцами. Гоша… Он был художником – просто настоящим – таких раз в сто лет. И что осталось – помнят несколько человек, несколько картин где-нибудь сгинули За Бугром, когда их выменяли заезжие толстозадые туристки у какого-то сумасшедшего русского художника, который так напоминал Раскольникоффа из романов Достоевски. А вписался бы – ведь им бы в Сотби торговали, особенно если бы какой дружок-искуствовед вовремя уехал бы на Запад и его бы раскрутил по «Голосам» или на «Свободе». Только у Гошки друзья были всякие психи и бомжи. И что в итоге? Нет, Вика, я очень рад, что с этого поезда сошел. И никому я не завидую.
«Господи, я еще и оправдываюсь. На хрена мне это надо. А башка завтра будет бо-бо…».
– Сергей, но ведь и это, к сожалению, закономерно. Создается культурное поле, и только при наличии этого поля мы получаем какие-то единичные шедевры и прорывы.
– Скажи лучше – навоз, на котором прорастают настоящие цветки. Только я не хочу быть навозом тогда.
Котов был уже пьян. Потому как пил мало – и не в силу добродетели, а потому, что похмелье у него всегда было аномально-тяжелое, такое, что, после выпивки, он около месяца с ужасом вспоминал, как его ломало у крутило на следующий день. И это же воспоминание о будущем удерживало его от того, чтобы лишний раз выпить – даже тогда, когда очень хотелось отключиться. Как сейчас, например, когда вдруг откуда-то черт знает откуда взялась эта женщина и начала копаться в том, что он так успешно забыл.
А она сидела рядом и ее немолодое уже лицо женщины под сорок с нелепыми шариками на дурацких косичек стало не в фокусе, и он видел только ее глаза, смотревшие на него с каким-то состраданием – или ему так казалось?
– Слушай, не смотри на меня так, хорошо? Я в твоей жалости не нуждаюсь. Ты вообще зачем сюда приехала – ностальгировать? Корни поискать?
«Зачем… зачем я хочу ее обидеть…»
– Сергей, не надо стараться меня обидеть, хорошо? – она положила руку на его ладонь. – Это было лучшее время нашей жизни, Сережа.
– Только оно слишком быстро кончилось.
И его понесло. То, что он очень долго носил и никогда никому не рассказывал – даже матери, когда вернулся из дисбата, даже Надьке, когда она вытаскивала его со шприца, а он любил ее до безумия и только это помогло ему вернуться с той стороны – он начал рассказывать все, что никогда не рассказывал никому этой забытой незнакомой женщине, которая двадцать лет назад мелькнула в его жизни, и исчезла, чтобы теперь зачем-то приехать из сытой, богатой и Богом забытой Скандинавии в совсем чужую страну к совсем другому человеку, чем тот, что пел ей под гитару песни о том, чего нет и не будет.
Он рассказал ей, как однажды, когда он случайно зашел домой к матери попросить денег, потому что их команду, которую он сколотил тогда для записи первого альбома, кинули с деньгами за целый месяц выступлений на танцах в одном доме отдыха в Репино – придрались, что кто-то чего-то там спалил, и все деньги ушли на ремонт, – как бы то ни было, но нечего было есть, и пришлось идти к матери и просить десятку, а помощник райвоенкома, участковый и трое патрульных именно в этот день и час нагрянули домой, чтобы проверить злостно уклоняющегося от почетной обязанности служить в рядах Советской Армии допризывника Котова С.В., и его не просто замели – участковый надел на него наручники, потому что на миг он растерялся, когда прапорщик из военкомата шарахнул его гитару об стену, и сказал, что тебе, парень, эта музыка не скоро понадобиться, и он на секунду остолбенел, потому что это было все равно, как если бы кто-то убил на его глазах живое существо, и в этот момент на руках оказались стальные браслеты, и удрать уже никак не получалось, а потом его на обшарпанном автобусе привезли в какой-то уродский огромный дом за забором, в котором его избили первый раз, когда он попытался сбежать через крышу, а потом его вместе с другими сунули в самолет и вышел он на каком-то маленьком аэродроме и вокруг были только пески и горы, и начался ад, из которого в памяти остались только какие-то кусочки – красномордые и вечно пьяные офицеры, суетливые и не менее пьяные прапорщики, и вечно что-то жрущие, рыгающие, пердящие и обкуренные деды, и все время острое желание спать, есть и необходимость что-то копать, рыть, стирать, убирать, потому что из его призыва их было только двое, он и Яшка Гальперин, учитель из Горького, которого взяли на полтора года, и, если бы он не был евреем, он бы, по неписаным правилам, отделался бы легче, чем Котов, но Яшка был толстым и неуклюжим евреем, и его не просто заставляли делать грязную работу и пинали – его просто мучили, мучили от безделья и для развлечения, придумывали все более новые и интересные издевательства, а однажды, в во время парко-хозяйственного дня в субботу, двое дедов оставили его в бане, и потом вышли оттуда, гогоча, и Котов нашел Яшку на полу, и он был в крови, и сначала Котов не понял, откуда она идет, а потом понял, и сидел рядом и только гнал от себя идиотскую мысль, что ему же, Котову, просто повезло, и они не изнасиловали его , а потом через неделю Яшка повесился в этой же самой бане, а Котов взял из тумбочки его вещи и понес их в канцелярию, где сидел капитан-дознаватель, прилетевший из штаба, и по дороге Котов случайно прочел письмо, которое лежало сверху, оно начиналось словами: «Дорогой Яков Михайлович! Весь наш 5 «А» желает Вам успешного выполнения интернационального долга в братской Демократической Республике Афганистан, ждет Вашего возвращения в нашу самую лучшую школу, и завуч пообещал нам, что когда Вы вернетесь, Вы снова будете нашим классным руководителем…», и тогда стало совсем тошно, потому что Котов вдруг увидел этих ребят, у которых Яшка наверное и года не был после своего пединститута классным руководителем, для которых он был мудрым и добрым Яковом Михайловичем, и которые не знали ничего… Ночью Котов сбежал, и пошел в сторону пакистанской границы, потому что больше всего на свете он ненавидел даже не своих сослуживцев, всех этих дедов и черпаков и как там они еще себя называли по своим ублюдочным законам – он ненавидел эту страну, и даже мысль о том, чтобы прожить в ней хоть день, была ему мерзка – до Пакистана он, конечно не дошел и не дошел бы ни в коем случае, его убили бы душманы гораздо раньше, но еще по дороге он сбился с пути и оказалось, что он забрал сильно на север, в сторону Речки, советской границы, и когда его взяли – а вокруг были лояльное Кабулу и Москве таджикское население, наверное, пастухи сообщили просто в ближайшую советскую воинскую часть, – прилетели два вертолета, и спрятаться было невозможно – так вот, то , что он шел на север, спасло его от тюрьмы. Дали два года дисбата за самовольное оставление части и увезли служить куда-то в Россию, а может, и спрятали, потому что вроде Яшкины родители пытались что-то узнать о смерти сына, и командованию части нужно было побыстрее спрятать концы в воду – и потом был дисбат, в котором тоже был ад, но уже по закону, и он бы загнулся там, но у охранников из внутренних войск – Вэвэшников, – была гитара и некому было на ней играть – и ему после отбоя велели играть советскую попсу, и еще он учил дембелей играть на гитаре – музыку он после этого долго еще ненавидел, – и даже стал для них своим, и его перестали бить, и вместе с ними начал курить травку, потому что было много ребят с юга или с того же Афгана, которые стали там законченными наркоманами и даже в дисбате умудрялись находить траву, таблетки или даже колоться, – дисбат он выдержал и даже дослуживать не пришлось, потому что комиссанули, – уже начались другие ветра в Москве, да и старая история могла всплыть, потому как поначалу снова вроде как гайки пытались завинчивать и наводить дисциплину, – «слова Горбачева, музыка Андропова», – в общем вернулся он в Питер другим и Питер стал другим – начиналась эпоха стадионов, те, кто еще два года назад сидел на флэтах и играли квартирники, рубль с носа, те, кто кочегарил на Камчатке и охранял никому не нужную социалистическую собственность, вдруг сделались королями рок-н-ролла, и начался ажиотаж, и даже расталкивание локтями, и братство, которое было – или, вернее, казалось, что было, – исчезло, а вот деньгами запахло сильно, а так как он уже с тележки выпал, то затусовался он даже не среди Системы, а среди совсем уехавших нарков, и началась жизнь, заполненная только одним – раздобыть еще одну дозу – сдох бы, наверное, быстро, как другие, такие же, но встретил Надьку, она его знала из той, другой жизни – и Надька его вытащила, из самой грязи, из нуля – даже вещи продавала, когда нужно было долг вернуть, после того, как его грузины на счетчик поставили за то, что он спустил партию чужой дури и должны были убить – в качестве урока, чтобы другим неповадно было; Надька и к кровати его привязывала, когда у него крыша совсем отъезжала и он бросался на нее с ножом, – короче, она его вытащила – хотя на самом деле нарка вытащить невозможно в принципе, такие случаи – один на миллион, все эти программы реабилитации – очередная афера, если ты подсел на шприц – то все, сливай воду, покойник с отсрочкой, – и тут началась кооперация, и кое-кто из фарцовки и из тусовки начал деньги делать – и он начинал сначала шестым номером, на побегушках, но вдруг пошло, и довольно неплохо, а так, как блатных знал – ведь и дисбат кое-чему научил – то смог и с рэкетом общаться, и властям мозги пудрить – а последних он ненавидел глубоко и навсегда – и когда этот Союз Нерушимый с его гнилыми республиками на куски пошел, он не просто радовался – он испытывал глубокое моральное удовлетворение, как у тех старых пердунов принято было говорить, потому что больше всего на свете он желал этой стране одного – сдохнуть, – и она сдохла, эта страна, и поделом ей, а сам он за границу и не собирался никогда, потому что что ему там было делать, без языка и нищему, а здесь он даже раскрутился понемногу, благо что время было подходящее, если еще бы старт получшеи повыше – комсомольский бизнес или папа-директор или дедушка-секретарь обкома, вообще в олигархи бы прошел, но и так неплохо получилось, не сгорел, как другие, хотя было всякое, – и из машины на полном ходу выкидывали, когда бензоколонку хотели забрать для своих, и наркоту подбросили раз и потом ментов навели, и ему пришлось все спустить за пятую часть, чтобы судье дать и в тюрьму не влететь, и Надьку с сыном Сашкой в Греции прятал, когда молодые отморозки затеяли войну, но вот все прошел и пробился – а вот только одно мучило и тревожило – он не мог забыть гитару и по ночам приходили рифмы, строчки или целые стихи – и он ночью сидел на кровати, и хотелось укола или таблеток – чтобы забыть, забыть, и забыться, потому что той жизни уже не стало, и не нужно, осталось только несколько тетрадок, забытых в коробке из под обуви, и боль обо всем том, что не случилось; а вокруг была та чужая жизнь, которой ему теперь нужно было жить, и все крутилось вокруг денег, и все друг другу врали, обманывали друг друга, топили, если надо, и, чтобы устоять, приходилось прогибаться, а те, кто был выше, презирали его, а те, кого он обогнал, завидовали ему, и все это крутилось и выскочить из этого круга было нельзя, потому что всегда находился в критической ситуации, и была только один раз радость – когда эти серые дядьки выгнали на улицы танки, чтобы восстановить Большой Совок, но этот номер у них не прошел, и их, как последних козлов, посадили в тюрягу, и жаль только, что их потом не возили в большой железной клетке по улицам, чтобы на них можно было бы плюнуть, – но даже тогда он чувствовал, что все равно обманут, и обманули, само собой, просто пришли другие придурки, и когда через два года вновь танки поехали по Москве, ему было совершенно плевать, кто из уродов победит, он продолжал заниматься бизнесом, сознательно не лез в первые ряды, и поэтому дешево отделался, когда пошел большой отстрел, а в их бизнесе поубивали почти всех ведущих – но вот с Надькой не задалось, и они расстались – а может, Надьке нужно всегда по жизни кого-то вытаскивать, потому что сейчас она живет с каким-то муромоем-ботаником, физиком-неудачником, проспавшим свое время поклонником Стругацких и Окуджавы, и если бы не деньги, которые Котов дает на воспитание Сашки, она бы не то что каждый год в Испанию – на метро бы ездить не смогла бы, а он и август-98 пережил, хотя погорел почти на миллион баксов, но даже тогда ни одного человека из фирмы не уволил, хотя осточертели все до крайности, работать по настоящему почти никто не умеет, если не приглядывать – то или воровать начинают, или бездельничают по совковому…
Он говорил все это, иногда выпивая еще стопку водки, но пьяней не становился – даже скорее наоборот, а она слушала его, немного наклонившись к нему, и продолжала держать его за руку, заказала ему какой-то еды, но он уже не не притронулся, а потом, когда он закончил, они вышли в темный холодный воздух, в вестибюле она отдала швейцару ключи от его машины, взяла у того какую-то квитанцию, и они ехали в ее «вольво» по ночной Москве – была уже ночь, но он вообще как-то смутно все помнил, помнил только, что по дороге она поставила кассету с ранним БГ, и затем приехали в ее гостиницу, «Рэдиссон», по дороге она взяла в баре бутылку «Столичной» и большую, двухлитровую пачку сока, и потом, в номере, она обняла его, и заплакала. «Бедный, бедный мой Сережка, что они с тобой сделали, господи, что они с тобой сделали!» шептала она ему в ухо, когда они лежали, не раздеваясь, на большой кровати, она пару раз развела водку соком и они выпили, и она рассказывала ему то про то, как трудно ей было чужой в чужой стране, про то, как потом русских – особенно женщин, стало больше, но среди них были в основном дорогие проститутки или провинциальные эстонки, с которыми говорить было не о чем, а шведы, как и вообще все западники, вообще всех русских считают опасными и непредсказуемыми сумасшедшими, а русских женщин – блядями, хотя сами они – урод на уроде, зажравшиеся и тупые, и поэтому она жила только воспоминаниями про те два года в Ленинграде, которые были лучшими в ее жизни, и про тот вечер, когда они были вдвоем и который был ее самым длинным и счастливым вечером в жизни – когда Котов, пьяный от дешевого вина и секса, играл ей на гитаре, пел ей свои и чужие песни и читал стихи, свои и чужие – и ей казалось, что она умрет сейчас от счастья. И когда он пропал – так внезапно и неожиданно, ей стало так тоскливо, что она, не долго думая, сорвалась в эту чертову Швецию, потому что перспектива была – учителкой в свой родной Липецк, рассказывать детям про исторические решения последнего съезда партии.
А потом они занимались любовью, и Котов вдруг почувствовал, как впервые за много лет он растворяется в женщине и превращается с ней в одно целое, и весь этот мир, и тот, что остался в прошлом, и тот, что был вокруг, и тот, что придет завтра, и послезавтра – весь этот мир исчез, потому что был только он, и та девочка, которой он отдал свой свитер, потому что она сидела и стучала зубами возле печки, которая никак не хотела разгораться, а портвейн не грел, а только наоборот, заставлял ее дрожать от холода еще сильнее – и куда-то делось время и расстояние – и был только этот миг счастья, и секс не был процессом или актом, да и не сексом он был, потому что этим словом грех было называть то, что происходило тогда и сейчас между этими двумя людьми, и она шепнула ему, когда за окном уже стало светлеть, и уставшее тело стало брать свое – «Не бойся, Сережа, утром меня уже не будет».
Когда Котов проснулся утром, в номере никого не было. На столе лежала электронная карточка-ключ от номера, квитанция на машину, оставленную на стоянке у ресторана и записка: «Сережа. Я заплатила за сутки вперед, до 12 следующего дня, поэтому можешь не торопиться. В прихожей лежит книжка, к сожалению, на шведском, она про всех вас. Зимой в Нью-Йорке выйдет английский перевод, я сразу обязательно пришлю. Там про Капитана, Майка, Виктора, Гошу, про всех-всех-всех. Ты – и все вы – лучшее, что у меня было. Пока. Вика Густафссон».
Книжка действительно лежала в прихожей номера – в мягкой обложке, на совершенно неузнаваемом языке, с дурацкими А и кружочками над ней – на память сразу пришли средняя школа и абсолютно никому в жизни не понадобившиеся уроки химии , – было там обозначение чего-то, обозначаемого такой буквой, ангстрем называлось. На задней стороне был анонс на английском, из всего он разобрал только “Russian underground rock-culture of 70-80-ties”. Внутри самой книги находилось несколько плохого качества фотографий – большинство из них Котов видел раньше в советских еще журналах, когда рок на короткое время стал модным – и узнал он почти всех, изображенных на них . Его фотографии не было – да и откуда она могла взяться. Лишь на обложке – сделанной в стиле коллажа: какие-то размытые силуэты лохматых ребят с гитарами, граффити разными шрифтами на английском и шведском, было несколько слов по-русски – написанная на кирпичной стене от руки фраза: «Мы медленно падаем, падаем, падаем в небо».
Котов сразу вспомнил ее, потому что написал ее сам.
Голова не болела, хотя все равно было скверно. Закрыв номер, он спустился на лифте вниз, отдал портье карточку и вышел на улицу.
«Вот что значит Швеция – просто у них с этим. Как там шведская сказка народная – жил был старик со старухами».
Тут же самому стало противно от пошлости собственной мысли – Котов даже непроизвольно мотнул головой.
Дома было тихо и пусто. Котов, не снимая ботинок, прошел в комнату, пультом включил телевизор, несколько минут переключался беспорядочно на разные каналы, но, так ничего интересного и не обнаружив, телевизор выключил.
В холодильнике, кроме бутылки пива и куска копченой колбасы, царила заполярная пустота и холод.. Взяв пиво и колбасу в комнату, он снова сел в кресло и другим пультом включил Си-Ди-проигрыватель. Радостно заиграл забытый диск с какой-то попсой.
«А, это Лялька с подружкой была в субботу, подружка все хотела секс втроем устроить, а сама страшная была такая, что ей самой с собой-то, наверное, противно сексом заниматься, не то что втроем».
Подавив желание швырнуть пульт в проигрыватель, Котов открыл пиво, положил ноги на журнальный столик – эта привычка всегда дико бесила его бывшую жену, которая начинала кричать, что столик рано или поздно развалится, если Котов не перестанет изображать из себя Крутого Шерифа из сериалов – и стал пить прямо из бутылки.
«А ведь где-то у меня гитара есть. Я же купил ее на Новый Год, когда эти дураки приезжали из Донецка, хотел им сыграть что-нибудь для развлекаловки, но мы так быстро набрались, что я про нее и забыл. Точно, на антресолях лежит, в прихожей».
Пришлось, правда, достать стремянку, чтобы вынуть из антресолей старый ненужный хлам, но за коробкой с виниловыми пластинками – и слушать уже не буду, а выбросить жалко, – лежала новенькая гитара.
Не ставя назад вынутого из антресоли и поставленного на пол, Котов с гитарой вернулся в комнату и попробовал взять аккорд. Звук получлся такой противный, что даже нехорошо стало. И потом целый час он занимался настройкой, вспоминая одновременно, как доставало всех на концертах в Домах культуры или танцах, когда «оркестр» – только не группа, упаси бог, а уж рок-группа если скажешь, так могут и КГБ вызвать – ну а ВИА – вокально-инструментальный ансамбль – эти были из телевизора, истуканы с дебильными лицами в эстрадных костюмах, поэтому звались «оркестрами», – когда «оркестр» по часу настраивал инструменты. Иногда народ начинал лютовать и бросаться пустыми пивными бутылками в музыкантов.
Когда звук стал получаться приличный, Котов стал лихорадочно вспоминать что-нибудь из того времени. Но, кроме советской попсы ни в голову, ни в память пальцев, лежащих на струнах, – ничего не приходило. Да и из своих юношеских стихов он помнил только сказанный этой женщиной кусочек – кусочек даже не стиха, а так, словесного поноса, на который все они были так горазды тогда, – неприлично молодые и глупые, но ощущавшие себя гениями и творцами. Двадцать лет назад он читал их между песнями собственного сочинения, медленно перебирая струны – кто-то сказал, что так делал один американец, а кто – уже забыл – может Дилан?, но идея ему понравилась, и он так делал, даже когда пел на обыкновенных танцах, не обращая внимания на протестующий свист желающих просто потанцевать лохматых пэтэушников. Но были и те, кому это нравилось – и не только глупые провинциальные девочки – хотя, наверное, такие пижоны, каким он был тогда сам. А кто-то – уже не сам ли БГ – сказал, что в этом есть что-то от медитации тибетских лам – и это было жутко приятно… Но куда все ушло? Музыка, слова, люди.
«Жизнь словно тень бабочки, летящей на фоне звезд, жизнь как проекция игры флейты на сумрак наступающей ночи, жизнь словно игра в мяч в пустоте между звездами, жизнь – это тихий разговор в поезде, уходящем в никуда…»
Использование материалов с этого сайта допускается только с разрешения автора.